Я искренне улыбаюсь, оглядывая её небольшой, но уютный коридор.
— Мне часто это говорят.
— Кухня там. — Она указывает вперёд, затем проходит мимо меня.
Стены увешаны фотографиями семьи миссис Эштон.
— Мои дети уже выросли, — говорит она с мягкой улыбкой в дверном проёме. — Старшая ждёт второго ребёнка.
— У вас прекрасная семья.
Я следую за ней на кухню, где занавески в цветочек обрамляют квадратные окна, мраморные столешницы блестят на солнце, будто их только что протёрли, а кофеварка в углу наполняет воздух тёплым, гостеприимным ароматом. В центре стола стоит ваза со свежими лилиями.
Я сажусь на стул и осматриваю уютную комнату, пока миссис Эштон наливает нам по чашке кофе.
— Трудно поверить, что мальчик, которого я знала, способен на такие ужасные вещи. — Она садится напротив.
Я наблюдаю, как она дует на кофе, пытаясь представить её молодой. Морщинки у глаз выдаются, когда она улыбается.
— Каким он был? — спрашиваю я.
— Тихим. — Она ставит чашку, разглаживает скатерть. Возрастные пятна покрывают её руки, вены выпирают под дряблой кожей, а аккуратно подстриженные ногти выкрашены в нежно-розовый цвет. Моя грудь сжимается от печали в её глазах. — Он рос в неблагополучной семье. Мы все об этом знали. — Она делает глоток горячего кофе, чтобы взять себя в руки. Когда она снова смотрит на меня, её глаза блестят от слёз.
— Я слышала, мистер Джонс выражал обеспокоенность.
Она кивает, сжимая чашку обеими руками.
— Да, но это ни к чему не привело. Робби редко бывал в школе. — Она устало вздыхает. — Звучит ужасно, но мы жили в плохом районе. У большинства детей, если не у всех, была тяжёлая жизнь.
— Его мать систематически издевалась над ним. — Нет смысла смягчать правду, и по тому, как миссис Эштон морщится, я понимаю, что ей больно. — Она била его, издевалась морально и физически.
Миссис Эштон дрожащими руками ставит чашку, кофе вот-вот прольётся.
— Поверьте, если бы я могла вернуться в прошлое и что-то изменить, я бы сделала это.
— Вы думаете, его домашняя жизнь толкнула его на убийства?
— Это не для записи, верно?
— Как я сказала по телефону, всё, что вы мне скажете, останется между нами. Я не напишу об этом.
— Тогда зачем вы приехали? — она изучает моё лицо. — Зачем тратить время?
— Не знаю, — честно отвечаю я, пока за окном каркает ворона. — Может, я пытаюсь понять человека, с которым сижу лицом к лицу каждый неделю по часу.
Она ещё мгновение смотрит на меня, затем встаёт и копается в шкафу. Через мгновение передо мной тарелка с печеньем.
— Да, я думаю, его мать ответственна за его импульсы.
— Почему вы так считаете? — из вежливости беру печенье.
— Робби был добрым мальчиком. Один из самых добрых.
— Но вы сказали, что он был тихим.
Она откусывает печенье, стирает крошки с губ и макает его в кофе.
— Он был очень тихим, но мы списывали это на то, что другие дети дразнили его. Сейчас это сложно представить, учитывая… — Она замолкает, сглатывая. — Но тогда он никому не причинял вреда.
Я смотрю, как она рассеянно ест печенье, будто погрузившись в воспоминания.
— Вы заботились о нём.
Её печальные глаза поднимаются на меня.
— Трудно было не заботиться. Он очень старался в школе, но мир был против него.
— Ваши руки были связаны.
— Я была молодой. У меня была своя семья. Как я сказала, Робби был не единственным ребёнком, которому было тяжело. Думаю, никто из нас по-настоящему не понимал, что творилось за закрытыми дверями. — Она снова морщится, откидывается на стул. — Возьмите ещё печенье.
— Спасибо.
— Я виню себя. — Я замираю с печеньем на полпути ко рту. — Если бы я сделала больше. Обратила внимание на его постоянные пропуски… на синяки.
— Вы не можете изменить прошлое, — напоминаю я, хотя знаю, что это бесполезно. Мы все виним себя за то, что было вне нашего контроля.
— Его одежда всегда была грязной, — продолжает она, погружённая в воспоминания. — Почему я ничего не сделала?
Я протягиваю руку через стол и беру её дрожащую ладонь в свою.
— Вы ни в чём не виноваты.
— До его казни остались месяцы.
— Правило номер один: не ведитесь на жалобные истории, — дрожащим шёпотом говорю я. — Робби сам мне это сказал. Что бы ни случилось в его детстве, он понимал, что делает, когда причинял боль тем женщинам. И, что важнее, миссис Эштон, он знал, что это неправильно. — Я осторожно провожу большим пальцем по её венам, а её взгляд проникает так глубоко, будто видит насквозь. — Он всё равно убил их. Боль, которую ему причинила мать… Он взял её и обрушил на других. Вы не могли это остановить. — Я сжимаю её руку, умоляя услышать меня. — Вы ни в чём не виноваты.