Он ждет, пока я подниму взгляд, и затем шепчет:
— Но со временем я стал жаждать, чтобы она звала меня по ночам. Потому что хотя бы тогда она обнимала меня и хвалила.
Я моргаю, и слезы катятся по щекам. Не могу их остановить. Да и не хочу. Я истекаю кровью вместе с ним. Мои собственные эмоции вырываются на поверхность, обвиваясь вокруг горла.
— Хотя бы на мгновение ее прикосновения были ласковыми, а не карающими.
Больше не в силах терпеть, я закрываю глаза. Не могу это слушать.
— Почему ты плачешь, Саванна?
Шмыгая носом, я отодвигаюсь, создавая дистанцию. Его присутствие затуманивает чувства, мешает думать, когда он так близко, что я вдыхаю каждый его выдох.
— Что бы ты ни совершил, Робби, ты все равно человек. Ты вырос, зная только жестокость. Конечно, я плачу.
Его глаза пробуравливают меня, пока я не чувствую себя обнаженной, уверенная, что он видит каждый стук пульса в моей шее. Я чертовски хорошо чувствую это, когда он смотрит на меня так.
— Я не думаю, что ты плачешь из-за меня, Саванна.
Я хмурюсь, но он еще не закончил вскрывать меня — по своим извращенным причинам.
— Ты плачешь из-за себя. Моя правда кружит вокруг твоей, говоря на том же языке, что и боль в твоих глазах. Ты тонешь.
Я отворачиваюсь, скрещиваю руки, защищаясь от нахлынувших эмоций, которые вызвала его правда, и стискиваю зубы.
— Боль узнает боль.
Я смахиваю слезы, проклиная их и горечь внутри. Затем резко бросаю:
— Кто была твоей первой жертвой, Робби? Как это произошло? Мы здесь, чтобы говорить о тебе. Не обо мне.
— А я говорил: расскажу все, когда ты мне доверишься.
— Как?! — почти кричу я, вскакивая со стула, который громко скрежещет по полу.
Охранник закатывает глаза на мой всплеск эмоций, затем снова утыкается в стену.
— Я доверяю тебе, Хэммонд. Понимаешь, в том-то и дело: я доверяю тебе больше, чем готова признать даже себе. Не путай знакомство с безопасностью. Это ведь ты мне сказал, да? — слова вырываются потоком боли и злости. — Мы давно прошли эту стадию. Я доверяю тебе настолько, что позволила бы подойти к себе на темной дороге. Я та самая «хорошая девочка», которая согласилась бы помочь донести твой хлам до машины, потому что ты притворился бы раненым. Помнишь, как ты подошел к той девушке с тростью, притворяясь слепым и чертовски потерянным? Да, я бы тоже тебе помогла. Я. Доверяю. Тебе.
Грудь тяжело вздымается, и прядь волос взлетает с губ с каждым прерывистым выдохом.
Откуда, черт возьми, взялась эта вспышка? Сердце колотится, как загнанная лошадь, которую мне никогда не догнать. Оно уже ускакало за холм.
Я возвращаюсь в реальность, когда скрежет стула Робби по полу разрезает мой внутренний хаос. Он такой высокий, широкоплечий и чертовски красивый. Мне едва доходит до его ключиц.
Он упирается татуированными руками в стол и пронзает меня взглядом такой силы, что каждое мое дыхание теперь подчинено ему. Я дышу, потому что он так хочет. Мое сердце — потерянный случай, грохот в ушах.
— Ты еще не доверяешь мне, Саванна. Скоро сама это поймешь.
— Я не понимаю. Как я могу это доказать?
— Ты все еще была бы здесь со мной, если бы за моей спиной не стоял офицер Гарсия, отсчитывающий часы до конца смены, чтобы пойти домой и трахнуть жену? Позволь перефразировать: ты боишься меня, Саванна? Твой пульс бешеный. Я вижу это отсюда. Это от страха или желания? Ты религиозна, Саванна?
Я хмурюсь.
— Я произвожу на тебя впечатление религиозной?
— Нет, — его беспечный тон выводит меня из себя. — Но если бы ты была, то знала бы, что Иисус говорил о любви и доверии как о едином. В идеальной любви есть доверие, а в доверии нет места страху.
— К чему ты клонишь?
— К тому, — он тянется к моей пряди волос, — что ты не сможешь доверять мне, пока не перестанешь бояться.
Легкие горят от нехватки воздуха.
Когда он выпрямляется, я жадно вдыхаю.
— Ты просишь меня не бояться самого опасного хищника в лесу. Это невозможно.
— Разве? — Он поднимает подбородок, покрытый щетиной, в сторону скучающего офицера, без слов требуя отвести его обратно в камеру. У нас еще осталось двадцать минут. От этого отказа больнее, чем должно быть.
Обессиленная, я плюхаюсь на стул, пока охранник заковывает его. Робби больше не смотрит на меня, не говорит ни слова. И почему-то это ранит еще сильнее.
18
Саванна
Я перестаю печатать на ноутбуке, когда слышу тихий стук позади меня. Писать эту еженедельную колонку о Робби с каждым днём становится всё сложнее. Как оставаться беспристрастной, когда я — всё что угодно, только не беспристрастная? Как придерживаться сухих фактов и не позволять своим эмоциям просачиваться в текст на экране?