— Разве я когда-то ошибался? — Я сижу на кровати, в руках потрёпанный экземпляр «Дюны».
— Бакли признался в убийствах тех девушек?
— Ты же знаешь, зеки болтают через стены. Стены чертовски тонкие.
— Чёрт… Олден всегда заявлял о своей невиновности.
Я молчу, пока он потирает переносицу.
— Они перепроверят доказательства, но приговор Олдену, скорее всего, останется в силе, если только не найдут ДНК Бакли.
— Бакли всё ещё не дал официального признания.
Его взгляд полон веселья.
— Ты же понимаешь, я обязан действовать, даже если это окажется всего лишь болтовнёй между заключёнными. Олден уже провёл за решёткой добрую часть десятилетия. — Он замолкает, бормоча себе под нос: — Полный пиздец. — Потом, словно вспомнив о договорённости, разводит руки и протягивает мне газету.
Я откладываю потрёпанную книгу и беру её, сразу же листая страницы, пока не нахожу её фотографию.
— Плохая идея — привязываться к девушке, Хэммонд. Ты же знаешь, здесь ни у кого нет хэппи-энда.
— Пощади меня с нравоучениями, ладно? Я и так знаю… — Я замолкаю, взглянув на телевизор.
Офицер Миллер делает шаг вглубь камеры.
— Сегодня рано утром нашли ещё одно тело, повешенное вниз головой на подвесном мосту возле сталелитейного завода. Ей отрубили голову.
Я резко поворачиваюсь к нему.
— Четвёртая жертва?
— Ага… — Он тяжело вздыхает, его щёки слегка зеленеют. — Мерзкое дерьмо. — Его выражение меняется, и он усмехается. — Похоже, у тебя появился конкурент, Хэммонд.
Я фыркаю, сдерживая смешок.
— Они даже не пытаются быть осторожными или скрыть преступление, так что их поймают — дело времени. Скорее всего, это молодой парень лет двадцати с небольшим, который слишком высокого мнения о себе.
— Иногда забываю, что ты эксперт, — бурчит Миллер, направляясь к двери.
Я показываю ему средний палец, и он, хихикая, выходит.
Офицер Гарсия снимает наручники и отходит к стене. За последние пару месяцев я провёл вне камеры больше времени, чем с момента вынесения смертного приговора.
Это было чертовски давно.
Мой адвокат, мистер Нидхэм, со мной с самого первого дня. Теперь он на шестнадцать лет старше и чертовски устал. Мы оба.
Снимая очки, он кладёт их на стол, потирает глаза и снова надевает, прежде чем достать из сумки папку. Его тёмная рубашка помята после долгой поездки, а галстук нужно подтянуть. Но у меня плохое предчувствие: похоже, новости плохие, и он ослабил галстук ещё до моего прихода.
Он откашливается и говорит:
— Мне жаль.
Тишина.
Упираясь локтями в стол, я подпираю подбородок сложенными руками и смотрю в зарешечённое окно слева. Пушистые облака плывут по голубому небу, а вдали видны заснеженные горные вершины.
Я глубоко вздыхаю и снова смотрю на Нидхэма. Он сделал для меня всё, что мог. Давайте начистоту: он мог бы бросить меня годы назад. Но вот он, сражается в проигрышной битве за такого монстра, как я.
— Мы исчерпали все апелляции.
— Всё в порядке.
— Мы будем просить губернатора о помиловании. Битва ещё не проиграна. Было множество случаев, когда казнь останавливали в последний момент.
Я делаю то, чего никогда не делал: протягиваю руку и беру его ладонь. Он не отстраняется, сжимая её.
— Спасибо, Нидхэм.
— Тебе досталась паршивая карта, Хэммонд.
Мой смешок выдаёт тяжесть на душе.
— Я сам заправил эту постель. Я не хороший человек.
Он сжимает мою руку сильнее. Наверное, он единственный, кто верил в меня, несмотря на мои чудовищные преступления.
— Монстр или нет, ты заслуживаешь, чтобы кто-то был на твоей стороне. Для меня честь быть этим человеком. Я знаю, ты этого не видишь. Ты слишком зациклен на своих ошибках, но ты прошёл долгий путь с тех пор, как я впервые встретил того юношу, выплёскивавшего свою боль на весь мир. Что-то должно было сломаться, Хэммонд. Никто не может страдать вечно и не дать трещину. Рано или поздно это должно было случиться.
— Это не оправдание.
— Ничто не оправдывает то, что ты сделал с теми женщинами. Я не пытаюсь обелить твои поступки, но говорю тебе: ты заслуживаешь чертовски отдохнуть от своих мыслей. Да, мы опоздали на двадцать лет, но тот парень, которым ты был, заслуживал хоть каплю сострадания за то, что ему предстояло. Я здесь, чтобы поддержать того ребёнка. Может, я и опоздал, но сейчас я держу за руку юного Робби. Он не был одинок, и ты — он тычет пальцем в меня, — тоже не один.
Моя челюсть напрягается.
— Я не говорю, что ты изменился, но Бог, в которого я верю, учил, что любовь свободна от осуждения. Мы, жалкие люди, даже не способны постичь такие высокие слова. Они вне нашего понимания.