Эллиот резко поворачивается ко мне.
— Ах, да. — Он уводит офицера к пятнам крови, а я позволяю своему взгляду скользить по толпе. Вот чем я хочу заниматься, когда закончится история с Хэммондом. Распутывать улики и использовать все свои репортёрские навыки в поле.
Моё сердце не вовлечено в это снежное пространство под сломанным фонарём. Не так, как когда я сижу напротив самого загадочного человека, которого когда-либо видела.
Тяжёлая, удушающая грусть оседает на груди, когда я позволяю мыслям унестись к тому дню, когда мне больше не придётся сидеть напротив него и слушать каждый глубокий звук его голоса.
Я упираюсь носком ботинка в свежий снег, сдерживая слёзы. Мои замёрзшие пальцы горят в карманах — жёсткое напоминание, что нужно купить перчатки. В голове всплывают образы улыбки Хэммонда. Я — безнадёжный случай, готовая умереть за шанс увидеть её снова. Удостоиться редкой ямочки, от которой моё сердце пропускает удары. Спорю, немногие заставляют Хэммонда улыбаться. По-настоящему улыбаться. На моих бёдрах до сих пор остались жёлтые следы от его татуированных пальцев.
Я падаю.
Так сильно падаю.
26
Робби
16 лет
Убить. Убить. Убить. Покончить с ней. Положить конец страданиям.
Эти мысли звучали в голове всё громче с каждым днём, возникая, когда я меньше всего ожидал, призывая дать отпор. Чтобы заткнуть её раз и навсегда. Показать, что у неё больше нет власти надо мной.
Но это была ложь. Вся власть была у мамы. Я был как тот заброшенный пёс, который отказывается уходить от хозяина, надеясь и молясь, что его полюбят. Но не полюбит. Мама никогда не изменится.
И всё же, даже после всего детства, полного жестокого обращения, было больно смотреть, как она угасает в этом трейлере. Я хотел её спасти.
Я хотел её убить.
Блять.
Я тряхнул головой, пытаясь изгнать голоса, которые не умолкали, и открыл холодильник в поисках чего-нибудь съестного. Он был пуст, если не считать пачку пива и кусок сыра. Хлопнув дверцей, я провёл пальцами по волосам и сжал их, пока кожа головы не заныла от боли.
Мне нужно было убираться отсюда.
Мой взгляд зацепился за подставку с ножами на столешнице.
Я вытянул шею и вгляделся в короткий коридор. Дверь в мамину комнату была приоткрыта.
Сделав шаг к столешнице, я склонил голову набок. Голоса звучали всё громче, пока я уже не мог их заглушить. Они кричали, как демоны в моей голове.
Вспори ей глотку и смотри, как она истекает кровью.
Я упёрся руками в столешницу и опустил голову, сжав челюсти.
— Прекрати.
Прикончи её. Она в последний раз тебя ударила.
— Заткнись.
Сделай это!
— Заткнись. — Мышцы на шее напряглись, я яростно стиснул зубы. — Просто заткнись.
Она в последний раз заставляла тебя трахать её. УБЕЙ ЕЁ!
— ОТЪЕБАЛИСЬ! — закричал я, оттолкнувшись от столешницы и прижав ладони к ушам. — ПРОСТО ЗАТКНИТЕСЬ НАХЕР!
Послышались тихие шаги, и из-за угла вышла мама, с неуверенностью глядя на меня. Моя футболка висела на её тощем теле мешком, и в тот момент я возненавидел себя за то, что вижу её в своей одежде.
Я ненавидел её.
Какого хуя я вообще родился? Что это за жестокий Бог, который обрекает своих «детей» на такие муки, пока счастливчики потягивают мартини на своих яхтах в Карибском море?
— Ты вернёшься в постель?
Ножи позади меня манили подойти ближе. Мои босые ноги попятились, скользя по колючему коврику.
Зарежь её.
— Малыш?
С каких это пор я заменяю отца?
— Хватит меня так называть. — Я вцепился пальцами в край столешницы позади себя и закрыл глаза.
Голоса звучали громче, всё настойчивее.
Она шлюха, которая заслуживает смерти. Она никогда тебя не любила. Ты просто стоячий член, не более того. Она не мать. Никогда ею не была.
Сильная пощёчина вернула меня в настоящий момент, и мама прошипела:
— Возвращайся в кровать, Робби.
Когда я не пошевелился, она ударила меня снова, сильнее, и я принял удар, подавляя каждый инстинкт внутри, который рвался воткнуть ей нож в грудь. Изрезать её на гребаные куски.
От следующего удара по щеке стало больно. Затем она царапнула меня, до крови. Всё равно я ничего не сделал.
Мама начала смеяться — холодный, жестокий звук, который преследовал меня в кошмарах.
— О, ты только посмотри на себя.
Мои глаза распахнулись, когда её рука сжала мой член.
— Такой твёрдый.
Дыша через подступающую ярость, отвратительную ненависть, что прожигала каждую вену в моём теле, я молчал. Мама заметила, как раздулись мои ноздри, но я не стал ждать, пока она просунет руку внутрь моих боксёров.