— Может, я бы готовила, если бы ты хоть раз был дома.
— Заткнись. Если бы я не пахал как проклятый, ты бы уже на улице жила.
— Иди ты нахер! — мама завизжала так громко, что наверняка было слышно снаружи. Я прижал ладони к ушам и начал считать до десяти. Сердце колотилось. В шкафу было слишком тесно, чтобы раскачиваться, а это помогало, когда было страшно. Просто качаться и закрывать уши, чтобы не слышать криков.
Но мама не останавливалась, и я молился, чтобы она замолчала.
С последним проклятием папа выбежал из трейлера, хлопнув дверью.
— Тварь! — мама крикнула ему вдогонку, и наконец в комнате воцарилась тишина. Но не спокойная. Её тяжёлое дыхание и сжатые кулаки скрутили мне живот в узел. Я убрал руки от ушей и отполз подальше от щели. Прячась в темноте, старался не шуметь, чтобы меня не заметили. Но мама знала меня слишком хорошо.
Её голос прозвучал как нож.
— Я знаю, где ты, Робби. Выходи.
Я не шевелился. Страх сковал меня.
— Выходи, Робби. Мама больше не будет просить.
Затаив дыхание, я прижал колени к груди и вонзил грязные ногти в кожу. Мама пугала меня, когда злилась. После ссор с папой она всегда делала мне больно.
— РОББИ! — она взревела, и я вздрогнул. — Выходи, маленький ублюдок! Не заставляй меня искать тебя!
Я дрожал, зубы стучали.
Мама вздохнула, провела рукой по лицу, потом рванулась к плите и схватила грязную сковороду.
Она швырнула её на пол. Грохот заставил моё сердце бешено колотиться. Я зажмурился и спрятал лицо в сгибе локтя.
— Неблагодарная мразь! Это всё из-за тебя, знаешь? Из-за тебя мы с папой ругаемся. Если бы ты исчез, у нас бы хоть еда на столе была! — она носилась по трейлеру, хлопая дверцами и швыряя вещи.
По ногам потекла тёплая струйка. Мама будет ещё злее, если узнает, что я описался, но я не мог сдержаться. Не когда так страшно.
Свет в щели между дверцами пропал — мама заглянула внутрь.
— Нашла тебя, гадёныш.
Она распахнула дверцы, схватила меня за лодыжку и вытащила. Я грохнулся на пол, но мама даже не проверила, не больно ли мне. Ей было всё равно. Вместо этого она подошла к раковине, схватила бутылку с жидким мылом и заставила меня открыть рот.
— Нет, мамочка, пожалуйста.
Я захлёбывался, её пальцы впивались в щёки.
— Глотай, сопляк. Вот что бывает за то, что ты испортил мне жизнь.
Горький вкус заставил меня давиться. Но её лицо не смягчилось. Она поставила мыло обратно и потащила меня в крошечную ванную в конце трейлера.
— Описался. Сколько раз я говорила, что это недопустимо?
Её руки причиняли боль, когда она стаскивала с меня одежду. Потом она засунула меня под душ и включила ледяную воду, не выключая, пока я не завизжал и не расплакался.
Я скулил, съёжившись под потоком воды, а она направляла душ мне в лицо. Мама смеялась. Мама всегда смеялась, когда я плакал.
Наконец она выключила воду и встала надо мной, скривив губы.
— Какой же ты уродливый.
Я спрятал лицо в локте, когда она вышла и захлопнула дверь. Щелчок наружного замка пробежал холодом по спине. Иногда она оставляла меня здесь на целые дни — мокрого, голодного, дрожащего от холода.
Губа дрожала, хотя я пытался быть сильным.
Обхватив колени, я тихо плакал, струйки воды стекали с волос. Я ненавидел маму, но всё равно хотел, чтобы она любила меня. Других детей мамы любят. Почему моя — нет?
3
Саванна
Густая, тяжёлая тишина повисает в комнате. Слова Робби висят в воздухе. Резкий кашель охранника ненадолго разрывает её, но она тут же смыкается вновь, обвивая моё сердце, словно плющ. Я пытаюсь представить человека перед собой четырёхлетним мальчиком — голым, дрожащим от холода, с окровавленными коленями и слезами на щеках, запертым в ванной.
Беглый взгляд на диктофон подтверждает: запись идёт. Я смотрю на него, пока тихо спрашиваю:
— Когда мама впервые начала причинять тебе боль?
Хотя он сам согласился на интервью, вопросы о его детстве кажутся почти что вторжением. Робби молчит, пока я не поднимаю на него глаза. Его тёмный взгляд пригвождает меня, а пальцы скользят по запястьям, будто он до сих пор чувствует на них следы наручников.
— Мои самые ранние воспоминания — это мама, унижающая меня. Вешанье замков на шкафы, чтобы я не искал еду. Или подгузники, которые не меняли днями. Она была изобретательна в наказаниях.
— Никто не знал?
— Никтоне хотел знать. — Я хмурюсь, но он продолжает прежде, чем я успеваю ответить: — Я вырос в трейлерном парке. Мама сидела на таблетках, отец был алкоголиком, который еле держался за работу. Их ситуация не выделялась. Все там жили одинаково жалко.