Миллер засовывает свой член обратно в штаны.
— Я подожду за дверью, пока ты приведешь себя в порядок.
Он оставляет меня здесь, согнутую над столом, с истекающим кровью сердцем, льющейся на пол красной рекой.
Он и сам убийца, по-своему.
Я дышу, но внутри я мертва.
За окном деревья продолжают свой мирный танец, их корни простираются далеко и широко под этой преисподней на земле.
Я звоню на работу и говорю, что больна, и провожу три дня в растительном состоянии, как мой отец внизу. Я не двигаюсь. Я не думаю. Я просто смотрю в щель между занавесками, где лучик солнца угрожает впустить свет в мою затемнённую спальню. Мне нужно укрыться в тенях, что окутывают меня чернотой, пока я залечиваю своё разбитое сердце.
У меня больше нет плюшевого мишки, которого можно обнять. Он там, на столе в старом трейлере Робби, если только какой-нибудь пацан с баллончиком краски не швырнул его на грязный пол. Может, ему суждено сгнить среди обломков и битого стекла, как прошлому Робби?
На четвёртый день я волочу себя из постели и тяжёлыми шагами спускаюсь по скрипучим ступеням на первый этаж, где мой отец смотрит повторы какого-то мыла. Я, блять, без понятия. Я не спускалась сюда несколько дней. Мой персиковый халат не завязан, небрежно накинут поверх хлопковых шорт и серой футболки, и пояс волочится за мной по полу, когда я поворачиваю за угол в гостиную. Я собрала волосы в пучок несколько дней назад, но теперь он растрепался и свисает наполовину.
Я останавливаюсь в дверном проёме и смотрю на отца. Мне так противен его вид. Каждый день, что он дышит, — это напоминание об аде, через который он меня провёл, только чтобы его заменил другой монстр.
Пробравшись глубже в комнату, я слышу, как половицы скрипят под моими ногами в носках. Папа издаёт булькающий звук в горле — единственный знак, что он осознаёт моё присутствие.
Я в двух шагах от кровати, когда останавливаюсь.
Я всегда испытывала к отцу что-то особенное. Злость. Печаль. Сожаление. Теперь я не чувствую ничего.
— Папа… — Я подхожу к кровати и долго смотрю на его морщинистую руку, прежде чем осторожно протянуть свою и провести пальцами по её тыльной стороне, очерчивая карту вен. — Я знаю, ты знаешь, что я сделала. — Взяв его руку в свою, я скольжу взглядом по его лицу. Он больше никогда не посмотрит на меня. Его глаза всегда зафиксированы в одном положении. — Мне не жаль, и я не сожалею об этом. О чём я сожалею, так это о том, что не довела дело до конца.
Впервые его бульканье прекратилось. Он молча слушает. Потребовались годы, но наконец-то я получила его внимание. Может, впервые он услышит то, что я хочу сказать.
— Ты причинил мне боль, папа. Ты и твои друзья сломали меня, и я думала, что исцелилась. Но, папа… — Слёзы жгут и колют глаза. — Я не исцелилась. Я даже не близка к исцелению. Мне больно, папа. Мне, блять, так больно. — Я указываю на свою грудь, зная, что он не видит, потому что не может повернуть голову, но это неважно. Эта речь больше для меня, чем для него. Мне нужно высказать свою боль, вместо того чтобы притворяться, что её нет, позволив ей гноиться внутри. — Я так старалась двигаться дальше. Жить нормальной жизнью. Но моё прошлое преследует меня, папа. Куда я ни повернусь, повсюду другой ты, поджидающий, чтобы снова причинить мне боль. — Я вытираю щёки рукавом, но слёз становится только больше. — Я больше не могу этого выносить. Моя сила не безгранична. Есть предел тому, сколько я могу выдержать. Ты слышишь меня? Я так близка к тому, чтобы сорваться в пропасть, и это пугает меня. — Глубоко вдохнув, я всхлипываю, проводя большим пальцем по тыльной стороне его руки. — Пора отпускать, папа. Мне нужно отпустить.
Пока эти слова витают в воздухе, я приподнимаю его голову ладонью и убираю подушку из-за него. Он снова булькает, громко протестуя.
Разве не смешно, что даже сейчас, будучи оболочкой своего прежнего «я», он всё ещё хочет жить? Существовать.
Но тогда он и не подумал о том, чтобы украсть мою жизнь. Убить меня изнутри.
— Тш-ш-ш сейчас. Всё хорошо. Скоро всё закончится. — Я взбираюсь на кровать, сажусь верхом на него и прижимаю подушку к его лицу. Это не занимает много времени. Пока его жизнь ускользает, я позволяю разуму уплыть, вспоминая все те случаи, когда он пробирался в мою спальню ночью, и бесчисленные ночи, когда он выставлял меня перед своими друзьями и позволял им заниматься мной по очереди.
Свобода сладка на вкус, когда она наконец проносится по моей душе, словно ангел мщения.
Я откидываюсь, сжимая подушку в руках, и смотрю на его лицо. Его пустые глаза уставлены в ничто.