Я скольжу взглядом по его лицу, отмечая морщинки у глаз и седину у висков, закусываю губу.
— А отец? Он редко бывал дома, да?
— Сначала пытался, но к моему подростковому возрасту его уже не было.
— Он не спрашивал про замки? Или грязные подгузники?
Робби поскрёбывает короткую бороду и смотрит в окно. Впервые с начала интервью он отводит взгляд, и я чувствую, будто камень свалился с плеч. Но через мгновение его глаза снова на мне, и мне приходится напрячься, чтобы не ёрзать.
— А у тебя, мэм, было идеальное детство? Белый забор, розовые кусты под окнами?
— Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне, — отвечаю я, подавляя дрожь в пальцах.
Не смутившись, Робби наклоняется вперёд, локти на столе. Мускулы напрягаются под тканью рубашки.
— Просто интересно… Почему ты на самом деле согласилась на это интервью?
— Это громкое дело. Любой репортёр мечтает заполучить тебя. Глупо было бы отказываться.
— Ты задаёшь не те вопросы.
Я не могу оторваться от тьмы в его голубых глазах, глотаю.
— Какие вопросы мне стоит задать, Робби?
— Самый простой. Почему я запросил именно тебя, а не одного из десятков репортёров вашей газеты?
Сердце дёргается.
— Это не важно.
— Напротив, это единственное, что важно.
Я сжимаю челюсть, выпрямляюсь.
— Хорошо, Робби. Почему ты выбрал меня?
Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. Он изучает меня так пристально, что по спине бегут мурашки.
Но в этом есть что-то… не отталкивающее. Никто прежде не смотрел на меня так, будто хочет раскопать все тайны — каждый слой под карими глазами и фальшивой улыбкой, которой у меня сейчас и в помине нет.
— Думаю, ты выбрал меня, потому что я подхожу под профиль твоих жертв, — смело говорю я.
Его губа дёргается.
— Вот как?
— Да… — Голос звучит слишком сдавленно. — Карие глаза, тёмные волнистые волосы. Двадцать с небольшим. Женщины, похожие на твою мать.
— На мою мать, — повторяет он, не сводя с меня глаз.
Меня пугает, как мало эмоций на его лице. Совсем ничего.
— Ты думаешь, женщины, которых я насиловал, пытал и убивал, напоминали мне мать?
— Ты оспариваешь моё наблюдение?
Стул скрипит под его весом, когда он откидывается назад, проводит пальцами по бороде. Раздаётся лёгкий скрежет. Я стараюсь не сжимать бёдра под столом.
— И ты предполагаешь, что ты похожа на мою мать?
— Так скажи мне сам, Хэммонд.
Его язык медленно скользнул по нижней губе. Он тянет с ответом, но я могу играть в эту игру не хуже — я жду. Не знаю, почему он запросил именно меня, если только чтобы вывести меня из равновесия. Но я не та неопытная журналистка, что сбежит при первом намёке на давление. Я выдержу. Здесь есть надзирающий офицер. Я в безопасности.
— Ты слишком мягкая, чтобы походить на мою мать.
— Мягкая? — Мне не нравится, что его слова задевают. — И в чём это проявляется?
— Ты дрожишь, как осиновый лист, с тех пор как я вошёл. Едва можешь удержать взгляд, не покраснев, а большой палец у тебя кровоточит — грызёшь кутикулу, да?
Неосознанно я опускаю взгляд. Действительно, на пальце алеет капля крови. Я подношу его к губам, слизывая её. Робби не пропускает ни одного движения.
— Я не всегда такая, — возражаю я, пряча дрожащую руку на коленях. — Умею быть жёсткой.
Уголки его губ вновь дёргаются. Он наклоняется вперёд, локти на столе, и наконец отвечает на мой предыдущий вопрос:
— Отца никогда не было дома, чтобы заметить замки. А в те редкие дни, когда он появлялся, был слишком пьян. Шатался по трейлеру и даже не видел, что я заперт в клетке для собаки.
Мои глаза расширяются.
— Она запирала тебя в собачьей клетке?
Насмешка сходит с лица Робби. Его челюсть напрягается, взгляд снова устремляется в окно. Я слежу за его взглядом — за деревьями за тюремной стеной, колышущимися на ветру.
— Знаешь, — его голос становится гуще, — я не чувствовал солнца на коже больше десяти лет.
Я хмурюсь, отрываясь от окна.
— Тебе же разрешены прогулки?
— Разрешены, — подтверждает он, скула дёргается. — Но солнце туда не попадает. Мой двор — на северной стороне. Вечная тень.
Что-то тяжёлое оседает у меня в животе.
— У меня к тебе вопрос. — Я понимаю, что задаю его не в тот момент, но мне нужно знать.
— Давай.
Теперь я наклоняюсь вперёд, локти на столе. Мы слишком близко. Ожидаю, что офицер сделает замечание, но он молчит.