— Нет… — Я отрицательно качаю головой. — Ты врешь.
— Нет. По крайней мере, когда я вел себя как мудак, ты уделяла мне хоть каплю внимания.
Мой рот открывается, и я фыркаю.
— Ты думал, я захочу с тобой встречаться, если ты будешь вести себя как полный придурок?
— Да похер, что я думал, — рычит он, и раздражение вспыхивает в его изумрудных глазах. — Ты смотришь только на грёбаного серийного убийцу.
Моя рука взлетает и встречается с его щекой, как раз в тот момент, когда другая машина проезжает мимо, обдав нас грязной жижей.
— Ты ничего не знаешь, — шиплю я, и щеки пылают, несмотря на холодный ветер.
— Ты права, я не знаю, но я не дурак, — он придвигается ближе, окружая меня облаком цитруса и горечи. — Ты его покрываешь, и я, черт возьми, не собираюсь сидеть сложа руки и наблюдать за этим.
Он идет к своей машине, сжав кулаки.
Вопреки гневу, приказывающему мне идти в противоположном направлении, я спешу за ним. Мне нужно, чтобы он довез меня до места преступления. Я отказываюсь просить об этом копов.
Глотая гордость, я открываю дверь и сажусь внутрь, игнорируя полицейских, наблюдающих за нами через лобовое стекло.
Щеки пылают от негодования.
— Не лезь в мои дела. Я, блять, серьезно.
У него дергается мышца на скуле, когда он поворачивает ключ зажигания.
— Сожалею тебя разочаровывать, но у твоей сказки не будет счастливого конца. Рано или поздно его найдут и прибьют.
Машина с ревом оживает.
— Что думаешь?
Я подскакиваю от неожиданности, услышав голос Эллиота так близко от уха. Схватившись за бешено колотящееся сердце, я бью его по груди своим блокнотом. Прежний гнев утих, и мое любопытство взяло верх, перебирая в голове возможные сценарии.
— Он теряет хватку.
— Теряет хватку? — Глаза Эллиота загораются интересом, пока он отступает для пропуска офицера. — В каком смысле? — Поднося к глазам камеру, он делает снимок.
— Ну, предыдущие убийства были клиничны, и представление тела — тем более. — Я указываю в сторону офицера, с которым говорила скучающего вида парня, ненамного старше меня. — На этот раз кровоподтеки на шее жертвы были выраженными, что указывает на потерю контроля. Затем грудь.
— Что с ней? — Эллиот делает шаг ближе, и на минуту мне становится трудно соображать, когда его мужской запах заполняет ноздри.
Я прочищаю горло.
— Ни одно из предыдущих убийств не было сексуально мотивировано.
— Почему ты думаешь, что это было?
— Может, и нет, но я готова поспорить на свою годовую зарплату, что так. Зачем удалять грудь, Эллиот?
Он пожимает плечами, оглядывая толпу.
— Может, он хотел их сохранить?
У меня вырывается усмешка. Эллиот смотрит на меня из под нахмуренного лба. Он полностью разворачивается ко мне и тянется за моим блокнотом.
Пока он читает мои заметки, я говорю:
— Он почувствовал сексуальное возбуждение от самого процесса убийства. Ему это не понравилось, поэтому он отсек грудь, чтобы избавиться от того, что его отвлекало, и полностью сосредоточиться на организации своего представления. Это та часть, которая ему нравится больше всего. Он считает себя выше таких низменных преступлений.
Эллиот корчит гримасу.
— Ты называешь убийство «низменным преступлением»?
Я закатываю глаза.
— Конечно нет, но наш убийца — да. Он делает это не ради острых ощущений от убийства. Я бы рискнула предположить, что он пытается отвлечь внимание от своего способа убийства. Он хочет, чтобы все смотрели на это. — Я жестом указываю на сцену перед нами на две поставленные палатки, толпу, репортеров и полицейских собак.
Эллиот все это осматривает, в его голове явно крутятся шестеренки.
— Чем он отличается от Хэммонда?
Я смеюсь, не в силах сдержаться.
— Ты серьезно?
— А почему нет? — Он выглядит смущенным, и это почти мило, пока я не вспоминаю, каким он может быть мудаком.
— Хэммонд садист, который получает удовольствие от чужой боли и страха.
— Вау, прямо идеал мужа, — бормочет Эллиот.
Я игнорирую его.
— Хэммонд насилует и пытает своих жертв часами, иногда днями, пока они еще живы. Он подсознательно направляет подавленную ярость и ненависть, которые чувствует к своей матери. Не будет натяжкой предположить, что в какой-то момент это превратилось в сексуальное извращение. Этот же убийца умерщвляет свою жертву в течение первого часа. Это быстро и относительно безболезненно. И только после смерти он начинает изнурительный процесс отделения конечностей.