Я никогда раньше не видела изувеченные тела, и это делает все слишком реальным, словно занавес над прошлым Робби отдернули, чтобы показать его истинное лицо.
Паника впивается острыми когтями в мое хрупкое сердце, и я сгибаюсь пополам, учащенно дыша.
Вот почему его держали под замком почти два десятилетия. Вот тот ужас, что сидел напротив меня каждую среду на протяжении месяцев.
Это садист.
Монстр.
Мой злодей.
Я выпрямляюсь и делаю шаг ближе к столу. Сердце колотится так сильно, что я почти не слышу машину, проезжающую за закрытыми шторами.
Я отрываю крышку и заглядываю внутрь, на обезглавленную голову, усеянную ожогами от сигарет. Носа нет, как и ушей. Языка тоже нет. Я смотрю на него, где он лежит рядом с головой.
— Ты доила коров на ферме, да? — в груди мужчины раздается низкий звук, прежде чем он делает очередную длинную затяжку сигаретой. Пепел парит в воздухе.
Опустив глаза, я киваю, сосредоточившись на том, какой мой плюшевый мишка мягкий. Конечно, он не позволяет мне оставить его. Они никогда не позволяют.
Он вырывает его из моих рук, затем хватает мою худенькую ладонь и спускает свои джинсы.
— Покажи, как хорошо ты умеешь доить коров.
Моя маленькая ручка дрожит. Я пытаюсь вырваться, хныча, но папин друг сжимает меня крепче, двигая своей потной большой рукой поверх моей.
— Вот так, принцесса. Длинными движениями, прямо как с коровами.
Это определенно тот самый мужчина. Я бы узнала это лицо где угодно, даже без ушей, носа и языка, изрыгавшего такие грязные слова.
— Ты так хорошо ее доишь, девочка.
Разворачиваюсь, хватаюсь за край стола и меня рвет.
35
Робби
Я сижу верхом на спинке металлического стула, терпеливо ожидая, когда этот ублюдок очнется. Несмотря на прошедшие десятилетия, один из моих любимых заброшенных складов до сих пор стоит нетронутым, словно всё это время ждал моего возвращения. И вот мы здесь, наблюдаем за последним моментом покоя, который этот человек когда-либо познает. Отныне он будет знать только боль и страдания.
Марк Арчер — лучший друг Кита Кэмпбелла и тогда был мудаком, а теперь стал еще большим монстром.
Похрустывая шеей, я сжимаю челюсти. Каждое нервное окончание в моем напряженном теле горит. Я чертовски готов к нему.
К тому времени, как он наконец начинает шевелиться, порывы ветра через дыру в крыше в дальнем конце здания заносят в помещение снежную крупу. Холодно, но я настолько взвинчен, что не чувствую этого, хотя мое дыхание застывает в воздухе белым паром.
— Что… — начинает он, моргая и осматривая комнату. — Какого черта? — Затем до него, кажется, начинает доходить, что что-то серьезно не так. Он смотрит вниз на свое голое тело и на веревки, которыми он привязан к металлическому стулу. — Что это, блять, такое? — Он пытается вывернуться, и его взгляд взлетает ко мне, глаза расширяются от узнавания, когда я медленно поднимаюсь со своего места. — Хэммонд? Робби Хэммонд?
— Давно не виделись, дружище.
— Но ты же в тюрьме. Тебя поймали. — Его попытки вырваться становятся все отчаяннее, а в глазах поселяется ужас.
Когда я делаю шаг ближе, он вздрагивает и заметно отшатывается. Я приседаю на корточки перед ним, делая вид, что изучаю изогнутый охотничий нож в своей руке.
— Меня и правда поймали, но я сбежал. — Я улыбаюсь ему, направляя лезвие в его сторону. — Ты причинил вред моей девочке.
— Что? — выпаливает он, откидываясь назад так сильно, как только может, чтобы отстраниться от ножа. — Какая девочка?
— Дочь Кэмпбелла. — Я склоняю голову набок, наблюдая, как он борется с веревками. Это бесполезно. Он не сбежит, пока я не закончу с ним.
Его глаза расширяются, и он открывает рот, без сомнения, чтобы изрыгать ложь, но я обрываю его:
— Я всегда знал, что ты мудак, Арчер. Но я никогда не принимал тебя за растлителя малолетних.
— А теперь ты меня судишь? — выплескивает он, и сквозь пелену страха прорывается ярость. — Ты убил кучу женщин.
— Я никогда не называл себя ничем иным, кроме как хладнокровным монстром. — Я поднимаюсь во весь рост.
Вспотевший Арчер начинает заикаться, когда я расстегиваю джинсы и опускаю молнию.
— Слушай, чувак, мне жаль. Это было давно, прямо как у тебя с теми девчонками. Мы оба изменились… — Его слова превращаются в бульканье, когда я спускаю ему на лицо, устраивая ему золотой душ, чтобы согреть перед тем, как разрезать на куски.