— Ты считаешь это справедливым наказанием за свои поступки?
— Ты торопишься, — он усмехается, и в этой усмешке внезапно проскальзывает что-то... чувственное.
Тепло приливает к низу живота, когда его взгляд скользит по моим губам. Внутри кричит голос: «Он убийца. Не поддавайся. Именно так он заманивал своих жертв».
— А ты как думаешь, мэм? Человек, совершивший ужасные преступления, заслуживает смертной казни?
Не отводя глаз от его рта, отвечаю:
— Кто говорил о казни? Я говорила о солнце.
Его губы медленно растягиваются в улыбке, обнажая белые зубы с чуть заострёнными клыками. От одного взгляда на них по телу пробегает запретный трепет. Кажется, они могли бы больно впиться в кожу.
— Тебе нравится переигрывать.
Я поднимаю взгляд.
— Тебе тоже.
Он развлекается.
— Продолжай, мэм.
С странным чувством превосходства я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться, затем откидываюсь назад.
— Ты серийный убийца, Робби. Ты с детства научился переигрывать. — Когда он молчит, добавляю: — Маскироваться. — Размышляя, спрашиваю: — Ты с детства чувствовал, что отличаешься от других?
— Шаблонный вопрос. Как разочаровывающе.
Я не могу сдержать улыбку, хотя стараюсь сохранять профессионализм.
— Мне нужно угождать начальству. Задавать вопросы, которые ждёт публика.
— Мы ведь не хотим разочаровывать публику, верно?
— Нет, — качаю головой, — не хотим.
Робби открывает рот, но охранник откашливается — время вышло. В лёгком оцепенении я поднимаюсь, поправляю брюки, пока на Робби вновь надевают наручники. Их лязг громко раздаётся в тишине, напоминая: человек, который последний час так легко командовал каждым ударом моего сердца, — приговорённый убийца. В других обстоятельствах он без колебаний обхватил бы мою шею своими длинными пальцами.
Мышцы внизу живота непроизвольно сжимаются, когда мой взгляд скользит по его жилистым рукам.
— Пошли, — офицер выводит Робби. Каждый звук цепей, каждый шаг по грязному полу заставляет моё сердце биться чаще. Хочется что-то сказать, но слова застревают в горле.
В дверях Робби оборачивается:
— Увидимся на следующей неделе, мэм.
Затем он исчезает за углом. Дверь остаётся открытой, в тишине слышны приглушённые звуки ключей охранника. Где-то хлопает ещё одна дверь.
Я опираюсь о спинку стула, борясь с головокружением. Теперь, когда Робби нет, кислород будто возвращается в лёгкие. Плюхаюсь на стул, прижимаю ладонь к груди. Под пальцами — бешеный ритм сердца.
— Он всего лишь человек, — шепчу я. Но знаю, что это не так. Робби — самое близкое, что я чувствовала к вкусу смерти. Я была так близка к свободе, что ощущала её успокаивающее прикосновение вокруг своего хрупкого сердца.
В дверях появляется офицер:
— Провести вас, мэм?
Очнувшись, я спешно собираю диктофон и следую за ним по узким коридорам. Железные двери с грохотом открываются одна за другой, заставляя меня вздрагивать. Ключи офицера позвякивают в его руке — он вот-вот начнёт насвистывать.
Наконец последняя дверь распахивается, и я выхожу из тюрьмы. Погода испортилась: дождь хлещет по лицу, как тысячи острых игл. Прикрываясь сумкой, бегу к своему старому «Хонде», одиноко стоящему на пустынной парковке.
Сажусь за руль, кидаю сумку на пассажирское сиденье. Впереди серая громада тюрьмы — мрачная, как из фильмов ужасов. Ни в одном другом месте страны не приводят столько смертных приговоров. Это знают все. Если ты вошёл сюда осуждённым, то выйдешь только в гробу.
По спине пробегает дрожь. Звук ливня, барабанящего по крыше, отвлекает меня. Роюсь в сумке, нахожу телефон. Одно новое сообщение — от медсестры: дома всё в порядке, папе комфортно.
Долго смотрю на экран, затем гашу его и убираю телефон. Закидываю сумку на сиденье, вставляю ключ зажигания. Двигатель после нескольких попыток оживает, наполняя воздух выхлопными газами.
Дорога домой проходит как в тумане. Я погружена в мысли, перебирая слова Робби, его взгляд. До сих пор чувствую, как его глаза изучали моё лицо — настойчиво, целенаправленно.
За свои двадцать два года я никогда не чувствовала себя настолько увиденной. В тот час, сидя с Робби Хэммондом в тюрьме строгого режима, я была обнажена.
Медсестра папы, Шарлотта, встречает меня улыбкой, когда я вхожу на кухню, промокшая до нитки.
— Как прошло?
Кладу сумку на стол, провожу пальцами по испорченной причёске. Приму душ, как только Шарлотта уйдёт.
— Это было...интересно.
Она смотрит на меня через плечо, тряпка в руке. Шарлотте лет сорок, она худая, с песочно-каштановыми волосами и усталыми глазами.