Мама со скрипом приоткрыла дверь, взглянула на меня и отступила в сторону, туже завязав свой розовый халат.
У меня больше никого не было.
Я был уже слишком большим и сильным, чтобы она могла меня бить. Слишком высоким, чтобы она могла вымещать на мне свой гнев и обиду. Теперь я служил другой цели. Заполнял другую дыру в её жизни.
Но голоса в голове становились всё громче, всё настойчивее, шепча такое: «Она тебя ненавидит. Ты ничтожество. Убей её. Перережь ей глотку. Думаешь, ты ей не безразличен? Ложь. Ты никому не нужен. Положи конец её страданиям. Разве не круто было бы почувствовать, как жизнь уходит из её тела? Увидеть, как свет угасает в её глазах. Только тогда ты будешь свободен».
— Робби, малыш, — прошептала мама, пробуждаясь в постели. Привязанная к каркасу кровати, стяжки на её костлявых запястьях впивались в бледную кожу, когда она дёргалась.
Я включил ночник, залив комнату тусклым светом. Глаза мамы расширились, когда я крепче сжал рукоятку топора в руке.
— Робби? Что ты делаешь?
Её маленькие обнажённые груди запрыгали, когда она с новой силой попыталась высвободиться из пут. В её голубых глазах мелькнула паника. Она извивалась и дёргалась, из-за чего стёганое одеяло сползло ещё ниже. Мой взгляд скользнул к тёмным кудряшкам между её бёдер, и в животе всё сжалось и завертелось. Я до побеления костяшек сжал деревянную рукоять в руке, позволяя ей быть моим якорем.
— Отпусти меня, Робби, — ресницы мамы блестели от слёз.
Изруби её на куски.
Я хрустнул шеей, полностью отдавшись во власть шёпота.
Мой отвердевший член дёргался о голый живот, и я придвинулся ближе, наблюдая, как мама хнычет. Я стоял у кровати, проводя лезвием топора по маминому животу, меня переполняли сила и адреналин — разительный контраст с тем чувством беспомощности, которое я всегда испытывал рядом с ней.
Рыдая, она дрожала от страха, и я склонил голову, внимательно прислушиваясь к этому звуку.
— Робби, п-пожалуйста, отпусти меня. Я извиняюсь. Я не должна была б-бить тебя, когда ты рос. Мамочка тебя л-л-любит.
— Любовь, — прошептал я, глядя, как лезвие вонзается в её тёмные лобковые волосы.
Мама зарыдала сильнее.
Убей её. Сделай это!
— Ты не знаешь значения этого слова.
— Положи топор, Робби, — мама изо всех сил пыталась сделать свой дрожащий голос твёрже. — Давай поговорим.
Посмотри на неё. Так жалка и слаба. Приятное чувство, да? Впервые всё контролировать.
— Голоса не умолкают, — пробормотал я, тупо уставившись на топор. — Они не дают мне спать по ночам.
Хныкая, мама на мгновение зажмурилась, словно молясь о внутренних силах справиться с подступающей паникой.
Страх — это всё, что я знал, благодаря ей.
Но не сейчас. Впервые власть была в моих руках, и я видел, как моя мама умоляет о пощаде. Для женщины, которая любила причинять такую боль и страдания собственному ребёнку, она сейчас меня разочаровала — рыдала и умоляла меня, словно у меня есть сердце.
Я был продуктом её любви. Холодным. Жестоким. Беспощадным.
Садистом.
— Что ты делаешь? — спросила мама, вытягивая шею, когда я прислонил топор к кровати.
Я потянулся к рулону скотча на тумбочке, оторвал полоску, не отрывая взгляда от её испуганных глаз. Положив рулон обратно рядом с её бутылкой водки и полупустой пачкой сигарет, я заклеил ей рот липкой лентой, чтобы заткнуть её.
Мне нравилась она такая, со слезами, катящимися из уголков её стеклянных глаз, дёргающаяся в наручниках, её маленькие груди подпрыгивающие.
Присев рядом с ней на краю кровати, я потянулся за пачкой сигарет, прикурил одну и отшвырнул зажигалку обратно на тумбочку.
Мама плакала, отчаянно пытаясь высвободить свои кровоточащие запястья, пока я молча курил, наблюдая за её борьбой. Это было умиротворяюще.
Впервые голоса на заднем плане смолкли, моё сердцебиение замедлилось, а дыхание выровнялось.
Прищурившись, я сделал последнюю глубокую затяжку и поднял сигарету перед лицом. Она почти догорела до фильтра, уголёк светился оранжевым. Я выпустил дым из лёгких и взглянул на маму, которая переводила свои налитые кровью глаза с меня на сигарету и обратно.
Наслаждаясь её страхом, я медленно опустил её, внимательно наблюдая за её лицом, пока тлеющий уголёк зависал менее чем в дюйме от её розового соска.
Мне нравились её слёзы, её приглушённые мольбы и прерывистое дыхание. Мне нравился их вкус в спёртом воздухе. Снаружи выл ветер, и силуэт голого дерева рядом с трейлером танцевал за занавеской, постукивая по стеклу, словно желая войти в этот дом ужасов.