В маленькой деревенской церквушке было тепло от толпы, от горячего дыхания десятка людей, сжимавших горящие свечи, а здесь, на ветру, холодный воздух проникал под самые тёплые полушубки. Деревья скрипели на ветру, царапая своими кривыми ветками небо, а снежинки медленно падали вниз. Мама так любила зиму, и ушла зимой. Этой зимой вообще не стало очень многих, словно это была не зима, а древнее голодное божество, которое требовало человеческих душ.
Я беззвучно шевелила губами, проговаривая про себя молитву. Я не слышала, что говорил священник, лишь бесцельно смотрела на закутанную в тёплые шубы и платки толпу, голые деревья, колышущиеся на ветру, и боялась посмотреть вниз, туда, где зияла чёрная дыра, куда скоро должны опустить мамочку.
Мне казалось странным, что ещё два дня назад я держала её за руку, худую и почти невесомую, но живую и тёплую, и говорила ей на ухо ласковые слова. А сейчас стояла на краю могилы, провожала её в последний путь. Я понимала, что происходит, но не могла этого осознать. За свои неполные восемнадцать лет мне пришлось побывать на похоронах дедушек и бабушек, дальних тётушек, и каждый раз это было торжественно и печально, но не задевало меня так сильно, как это было сейчас. Этот день будто положил конец моей старой жизни, и теперь я стояла на пороге больших перемен…
Глава 2
Моя память была лоскутным одеялом, сотканным из обрывков воспоминаний. Их связывала смерть, скрепляя в единое целое все разрозненные фрагменты. Она вообще была всюду, витала в воздухе и была почти осязаемой. Она была даже в самом солнечном летнем дне, когда луга были покрыты васильковыми коврами, и босоногие ребятишки со смехом бегали по высокой траве, ловя бабочек, даже тогда смерть могла затаиться, чтобы затем внезапно застать нас врасплох. Она была новостью об утонувшем мальчишке, охотнике, которого задрал медведь, или маленькой девочке, по ужасной случайности угодившей в капкан. У смерти было много обличий, и я помню, как мама подолгу стояла перед иконами в церкви, и молилась о том, чтобы очередной день никого не забрал. Я мало задумывалась об этом, когда была ребёнком, но покорно крестилась и опускала голову, испытывая суеверный страх перед этими строгими лицами с пронзительным взглядом, смотревшими на меня с икон.
Моя спальня была наполнена мягким вечерним светом, но он не будил во мне желания жить и чем-то заниматься. Я лежала на своей широкой кровати и тяжело дышала, а смятое платье, которое я скинула, едва только перешагнув порог, лежало на полу. Корсет невыносимо сдавливал меня, и мои дрожащие пальцы принялись быстро расшнуровывать его. Весь вечер я боролась с желанием подняться к себе и раздеться, избавиться от рюш, шуршащих нижних юбок, и этого адского изобретения, которое сводило меня с ума. Иногда мне казалось, я не успею ослабить его, и умру от удушья, но Соня на это каждый раз округляла глаза, и пыталась убедить меня, что мой будущий брак зависит именно от корсета и утянутой талии. Мужчины, как она говорила мне, сходят от этого с ума. Они сходят с ума от утянутой талии, а я от их сальных взглядов, которые скользят по моей голой шее и ключицам, и затем медленно уходят вниз. Им доставляет удовольствие смотреть на мою талию и округлые груди, спрятанные за тонкой тканью, в то время как мне хочется стыдливо прикрыться и отмыться от этого липкого отвращения. Я ненавидела этот оценивающий взгляд, словно я была куском мяса в лавке, у которого из вариантов было два: быть съеденным, или отложенным на потом. В эти моменты меня охватывала паника, я начинала задыхаться, и особо остро чувствовала присутствие смерти, которая почти стояла за моей спиной. Я вообще думала о ней слишком часто и много. Не только после того, как умерла мама.
Смерть отбирала у меня тех, кого я любила больше жизни.
Алексей. Мама. В груди что-то болезненно ёкнуло, и я закрыла глаза. Однажды я уже зареклась думать о нём, потому что эти мысли сводили меня с ума, но воспоминания были слишком болезненно-приятными, и доставляли мне одновременно боль и радость. Радость от того, что он был в моей жизни, пусть и так недолго. И боль от того, что он оставил меня здесь, и исчез.