Чем больше пил отец, тем реже приходили к нам старые друзья семьи, и всё более странная публика располагалась в гостиной. Я не знала, кем были эти люди, и где их встречал мой отец, но мне интуитивно хотелось держаться от них как можно дальше. Каждый раз я долго заставляла себя спуститься вниз, как того требовали правила приличия, и надевала самую неприглядную и закрытую одежду, из-за чего мне приходилось ругаться с Соней.
- …и ещё придёт немец, да, конечно, придёт, всё решают насчёт фабрики с князем.
Голос Сони вырвал меня из потока мыслей, и я открыла глаза. Из гостиной продолжали доноситься голоса и звуки музыки.
- Куда придёт? Сюда?
Соня округлила глаза и принялась с ещё большим усердием взбивать подушки. Щёки её раскраснелись от негодования.
- Вы не слушали, что я только что сказала? На следующей неделе ожидают гостей, и ещё будет тот немец, который хочет купить фабрику князя. Вы уж наверняка всё это знаете лучше меня. Не люблю иностранцев, от них всегда столько хлопот, опять готовить комнаты, переделывать всё меню, ах, если бы только не я одна этим занималась.
Я скинула с себя платье и ногой отправила его в угол комнаты, чем вызвала вспышку праведного гнева у своей горничной. На самом деле, Соня была почти управляющей поместьем, без её ведома здесь не решался ни один вопрос, она была всезнающей и вездесущей, как комар. Я сделала вид, что меня не удивили новости о продаже фабрики, поэтому легла на кровать и уставилась в потолок. Соня ещё раз прошлась по комнате, собрала лежавшие на полу вещи, попутно что-то громко мне рассказывая, а затем вышла, громко хлопнув дверью. Я изучала лепнину на потолке, думая о том, что долго всё это и правда не сможет продолжаться. Как бы я не хотела признаться себе в этом, но Соня права. Лошади, которыми так гордился отец, теперь фабрика, а что будет дальше? Что будет со всеми нами?
Глава 3
С тех пор, как не стало мамы, меня всё чаще и чаще преследует мысль о конечности жизни. Каждый из нас рано или поздно покинет этот мир, я знаю, это естественный порядок вещей. Но сейчас смерть не кажется мне чем-то далёким и абстрактным, как было раньше.
Я ясно видела её, когда держала маму за окоченевшие пальцы, или шла за гробом, продуваемая насквозь ветром, до конца, не осознавая реальности происходящего. Когда всю ночь провела у гроба, думая о том, как нелепо, что молодая женщина лежит сейчас там, и её оплакивают эти дряхлые старушки, в которых было силы достаточно для того, чтобы в такую метель подняться на холм, где мы жили.
Даже сейчас, когда я сижу, склонившись над своими разбросанными по всему столу бумагами, среди которых на маленьком блюдце стоит огарок свечи, я чувствую эту конечность, которая ждёт меня где-то впереди. Каждый вечер я пишу. О людях, которых любила и люблю, о детских воспоминаниях, о своих наивных мечтах. Почему-то мне кажется важным это сделать, но, возможно, я просто стараюсь убежать от реальности, спрятавшись в коридорах своей памяти, где меня никто не найдёт. Я беру случайный лист и принимаюсь читать.
«Мне 11. Всё вокруг кажется мне увлекательным приключением, особенно сейчас, когда мы сидим в поезде и направляемся куда-то далеко, уложив самое необходимое в несколько чемоданов. За окнами сменяют друг друга леса, поля, деревянные избы, изогнутые кресты и церкви. Я прильнула к окну, вглядываясь в этот удивительный мир, поражаясь его масштабам.
Родители не разговаривают друг с другом всю дорогу. Я не понимала причину, но мне кажется, это как-то связано с нашим отъездом, и с тем, что происходило до. В последнее время они часто ругались, и мама плакала в своей спальне, называя что-то «позором». Я не решалась спросить её, так как интуитивно понимала, что что бы ни происходило между ними, меня это не касалось, но в голове, как заноза, застряло это слово, которое словно источало зловоние и всюду преследовало нас. В какой-то момент мы перестали куда-либо выезжать и принимать дома гостей, причин я не спрашивала, но думала о том, было ли это как-то связано с тем самым словом.
Мама поймала на себе мой задумчивый взгляд и улыбнулась.