- Всё будет хорошо, - в очередной раз сказала она, и провела мягкой ладонью по моей щеке, а мне хотелось спросить, откуда она это знала. Отец сидел рядом и прямо смотрел перед собой, казалось, не замечая нас. Его ладонь лежала на подлокотнике и пальцы нервно постукивали по кожаной обивке. Он был необычно бледен, в глазах виднелись красные прожилки, словно он не спал уже долгое время.
- Папа, ты хорошо себя чувствуешь? – не выдержав, робко спросила я. Мама тут же поджала губы и отвернулась к окну.
Он ничего не ответил. В последнее время отец резко переменился, и к маме, и ко мне. Я не понимала причин, и часто приходила в его кабинет, чтобы он, как обычно это делал, усадил меня рядом, взъерошил волосы, и начал читать мне книгу, называя меня «мой Сашка», а я надувала губы и говорила, что я девочка, от чего отец каждый раз заливисто смеялся. В последнее время его кабинет всё чаще был заперт на ключ, а сам отец возвращался домой поздно, когда все в доме уже спали.
Спустя несколько часов мы шли по тенистой аллее к новому дому, прекрасной летней усадьбе, утопавшей в зелени. Слуги несли наши чемоданы, а я то и дело порывалась побежать вперёд и первой оказаться в этом красивом доме, на которого каждый из нас возлагал большие надежды. Он пах свежей краской и деревом, каждая комната была залита солнечным светом, и всё в нём казалось таким уютным, что я, завизжав от восторга, бросилась наверх по лестнице, заглядывая в каждую открытую дверь. Много лет этот дом был летней усадьбой одного писателя, который решил провести свои последние годы за границей, и продал дом моему отцу. Меня переполняло счастье, когда я ворвалась в комнату, предназначенную для моей спальни, и запрыгнула на мягкую кровать, едва не утонув в перине. Рядом стоял туалетный столик, тонкие занавески колыхались от тёплого ветра, и я улыбнулась, чувствуя, что здесь всё будет по-другому, мама и папа будут счастливы, и это непонятное слово, вызывавшее во мне внутреннюю тревогу, растворится во времени.»
***
«С Алексеем мы познакомились случайно, - я отложила перо и уставилась в окно, чувствуя знакомую саднящую боль в сердце. Погружаться в свои воспоминания, то же самое, что прикладываться к бутылке, думала я. От этого нет никакой пользы, но словно сам чёрт толкает меня на то, чтобы предаваться этим пустым грёзам и рисовать в своей голове сюжеты, которые никогда не сбудутся. Я часами брожу по лабиринтам памяти, как по музею, смотрю на экспонаты, до которых не могу дотронуться, а затем прихожу в себя, и вижу этот серый мир вокруг, в котором больше нет тех, ради кого мне хотелось жить.
За окном медленно падал снег, перенося мои мысли в то пасмурное осеннее утро. Я вздохнула и продолжила писать. Я больше не доверяла своей памяти, потому что каждый раз, когда закрывала глаза, не могла вспомнить, какой у него был оттенок глаз? Они были голубыми или серыми? Каким был его голос? Каждый раз мне приходилось напрягать свою память, и я не была уверена в том, что тот образ, который она мне предлагала, был верным. К своему ужасу, я поняла, что начинала забывать его, и мне отчаянно захотелось сохранить его где-то, хотя бы на страницах моего дневника. Я знаю, что больше не смогу к нему прикоснуться, но даже когда воспоминания станут совсем зыбкими и призрачными, я смогу возвращаться к нему каждый раз, когда почувствую тоску, и он будет ждать меня там, на страницах дневника. Дома было много маминых портретов и несколько фотографий, но всё, что осталось от Алексея было лишь моими зыбкими воспоминаниями.
«Мама беспокоилась о том, что у меня совсем не было друзей. Мне было хорошо одной, и я не помню, что когда-либо испытывала дискомфорт от своего одиночества, но она постоянно брала меня с собой в гости к подругам, у которых были дети моего возраста, в надежде, что мы подружимся, и я больше не буду грустить (хотя, я никогда и не грустила). Я недолго жила в пансионе, пока не начала часто болеть, и меня забрали домой, доверив рукам французской гувернантки. Те немногие подруги, которые у меня появились, со временем отдалились от меня, и я легко отпустила их без какого-либо сожаления. Я не думала о том, что на самом деле была одинока до тех пор, пока не встретила Алексея.
Я увидела его совершенно случайно. Возможно, я бы не обратила на него внимания, если бы он прошёл мимо меня по улице, мой взгляд, возможно, задержался бы на нём чуть дольше положенного, но образ его наверняка не запечатлелся бы в моей памяти. Мы подошли к кузнице, и её хозяин, которого представили маме, как лучшего кузнеца в округе, встретил нас у ворот своей мастерской. Я стояла чуть поодаль, с любопытством разглядывая деревянные избушки, возле которых бегали чумазые дети, и думала о том, что оказалась в другой стране. Так странно было видеть эту, совершенно другую жизнь, которая была совсем рядом с нами, с нашей богатой усадьбой на холме, яблоневой рощей и тенистыми аллеями, слугами, неслышно скользящими по длинным коридорам, и поддерживавшим жизнь в нашем доме. Я встала чуть поодаль, с лёгким испугом глядя на этого бородатого великана-кузнеца, пока не заметила тощего паренька с каштановыми волосами, примерно моего возраста. Он выронил из рук какой-то инструмент, когда увидел меня, и глаза его удивлённо округлились. Он всё это время стоял за своим отцом, и я даже не заметила его.