Ли только успевала прикрыть глаза, проваливаясь в спасительную черноту, как тишину разрывал низкий гул голоса её отца — звук, который она ненавидела всей душой. Она никогда не могла разобрать слов, но её будила сама тональность; её уши инстинктивно подавали сигнал в мозг. Пора вставать, потому что очередной утырок, неспособный уснуть без порции насилия, уже успел подкинуть им работу.
Её всегда поражало, с какой звериной бодростью отец собирался. 3:20 утра? Для него это был сигнал к началу «охоты». Ли смотрела, как он двигается, и её разбирала злость, смешанная с невольным восхищением. Ему было шестьдесят пять. Он был на пике формы. Его тело, закаленное не дурацкими тренажерками, а постоянными физическими нагрузками, было машиной. Мышцы, связки, плотность костей — всё это могло конкурировать с любым двадцатилетним атлетом. Неуязвимое тело она унаследовала от него.
Он был некрупным, подвижным, до тошноты энергичным. В его движениях не было ни намека на старость. Только чистая, концентрированная энергия.
Ли поднималась и, поглядывая искоса на отца, собиравшего их амуницию, думала: в чем секрет? Это просто врожденная выносливость? Или всё дело в том, что он родился мужчиной, в чьих жилах течет какая-то другая, более агрессивная кровь? Пока она пыталась собрать себя в кучу, борясь с желанием провалиться в глубокий сон, он уже был готов.
Глядя на него, она убеждалась в том, что возраст — это просто цифра, которую можно стереть, как пятно крови с паркета. Ли вздыхала, поднимая крышку багажника. Её ждала смена. Её ждала очередная порция «грязи», которую им с отцом предстоит убирать за теми, у кого есть деньги.
Они работали вместе с тех пор, как ей исполнилось двенадцать. Это было династическое ремесло или семейное проклятие, завернутое в герметичные костюмы.
— Готова? — его голос, низкий и уверенный, разрезал тишину комнаты.
Ли молча кивнула, застегивая пояс своего костюма Level A.
Иногда ей казалось, что эмпатию у неё ампутировали ещё в детстве, вместе с первыми уроками того, как правильно смывать кровь с бетона, чтобы не оставить даже намека на ДНК.
Они вышли в ночь, в тот самый липкий сумрак, который всегда приносил им работу. Город был их, и они знали, как превратить кровавую трагедию в пустоту. Для них не существовало «жертв» или «преступников». Существовала только необходимость вернуть миру иллюзию спокойствия, пока солнце не взошло и не осветило следы преступления.
Девица билась в судорогах. Он кивнул Ли. Это был жест передачи эстафеты.
Ли подошла к душевой кабине. Одежда на девушке была порвана, остатки косметики размазаны по лицу, волосы сбились в колтуны. Страх — это не просто эмоция, это физиологический процесс: выброс адреналина, учащенное сердцебиение, гипервентиляция.
Отец действовал жестко, без лишних слов. Его руки работали с пугающей эффективностью. Он удерживал тело девушки, пока Ли срезала порванную кофту, джинсы, белье — каждое движение было выверенным, как при разделке туши. Но даже его стальная хватка не могла полностью поглотить тремор жертвы; он просто фиксировал её на месте, не давая порезаться об острие ножниц.
Руки Ли в толстых защитных перчатках Level A казались неуклюжими, но она привыкла работать в таких условиях. Она взяла антисептик. Она знала, что должна сделать: методично убрать всё то, что могло бы стать доказательством для полиции, и превратить это «дело» в просто «несчастный случай» или «забвение».
Девушка вцепилась в рукав её костюма Level A, пальцы дрожали. Желтый винил костюма меньше всего походил на последний якорь в этом обезумевшем мире. Она искала защиты, инстинктивно тянулась к той, кто казалась «своей» — к другой женщине, к той, в ком, по всем книжным мифам, должна была теплиться хоть капля сострадания.
Ли смотрела на это сквозь визор. Она видела, как в глазах жертвы мелькнула искра надежды, когда та нащупала её перчатку. Но эта искра была лишь химической реакцией, предсмертной вспышкой мозга, цепляющегося за неверные установки.
Ли знала лучше всех: когда доходит до дела, эмпатия — это фикция. Она твердо усвоила: женщины и дети — это те, кто первым пустит тебя в расход, если на кону стоит их собственное выживание. Никакое сочувствие, никакое «сестринство» не пересилят животный инстинкт самосохранения. В их мире, где каждый сам за себя, эмпатия — это роскошь, которую могут позволить себе только мертвые.