Перед глазами все расплывается. Прыгают крошечные белые точки.
«Взволнованы возможностью опубликовать! Возможностью опубликовать! опубликовать», – стучит у меня в голове.
Как это возможно, что Розмари – которая недавно призналась, что боится выставлять свое творчество на всеобщее обозрение, боится называть себя писателем – вдруг решилась на дебют? Может быть, что-то из сказанного мной побудило ее отправить рукопись в издательство? А может (и этот вариант греет мне душу) Розмари просто перепостила письмо, отправленное одному из ее авторов, или друзей, или коллег. В конце концов, на скриншоте нет имени. Может быть, Розмари – просто очень отзывчивый человек, который любит делиться чужими успехами.
Но в глубине души я знаю: это – неправда, это ее история. Конечно, «Наблюдение в соль миноре» – странное название для рассказа о собаке, лесе и семье, но в конце концов, лучшие заголовки – те, что интригуют, привлекают внимание, в чем-то обманывают нас.
Позволяю себе ощутить крохотный проблеск гордости. Я и в самом деле отличный читатель, раз мой отзыв поспособствовал грядущей публикации.
Но кто же так «совершенно взволнован» публикацией? «Нью-Йоркер» или какой-нибудь малоизвестный онлайн-журнал, который никто не читает?
А дальше я делаю кое-что совершенно необдуманное. Вскоре я могу пожалеть об этом, наказать себя, но это случилось, это произошло.
В ответ на историю я печатаю:
Вот это интрига…
Затем нажимаю «отправить», едва сдерживаясь, чтобы не добавить «когда можно будет прочесть?» и «при чем тут вообще «соль минор»?».
Вот оно, мое облачко текста – три слова с маниакальным многоточием, потенциальная завязка диалога между Розмари и анонимным книжным аккаунтом – теперь он активен, теперь он не только подглядывает, наблюдает и записывает. Может быть, она решит, что за ним стоит мужчина – одинокий, чудаковатый, нелепый.
Ровно через три минуты на экране возникает ответ Розмари. Дыхание перехватывает.
Иронично, не правда ли, что анонимный аккаунт комментирует пост о наблюдении
Я поспешно отключаюсь, ничего не ответив.
Когда час спустя приезжает Калеб, мы падаем на кровать. Он целует меня в шею, снимает с меня джинсы и нижнее белье. Мы перекатываемся, сталкиваясь коленями и отчаянно цепляясь за плечи друг друга. Я трахаюсь, чтобы забыть это маниакальное многоточие, этот страх. Я не знаю, какого забвения ищет Калеб. (Он способен рассчитать множество потенциальных катастроф, но как забыть то, что еще не случилось?)
Он приносит салфетки, чтобы вытереть сперму с моего живота, и говорит:
– Забыл спросить, как твои консультации.
На секунду я в панике моргаю:
– Консультации?
– Ну да. – Калеб моргает в ответ. – С Луной. Я же ничего не путаю?
Я комкаю испачканные салфетки в правой руке и быстро прихожу в себя.
– А, ты об этом! Все отлично. Она дала мне прекрасные комментарии, это было очень полезно и весело.
«Консультации с Луной» служили мне алиби для любого вечера, проведенного с Розмари, потому что Луна тоже писатель, эссеист, хотя я давно не спрашивала ее о творчестве.
Теперь мне надо развести Луну и Калеба, чтобы он не начал задавать ей вопросы. Это не кажется особенно трудным. Он редко навещает меня на работе.
Как долго я еще буду работать в книжном магазине? Чем еще я могу заняться?
Чувствую, как мое повествование подходит к концу; уже несколько месяцев в животе постоянно гудит, то и дело приливает адреналин, но ничто из этого не длится долго – кроме слов, записанных на бумаге.
В течение следующих трех недель я лихорадочно пишу, зачастую проводя по несколько часов в кафе напротив. Чтобы избежать косых взглядов со стороны посетителей или персонала из-за долгого пребывания, каждые полтора часа я специально подхожу к кассе, чтобы купить что-то еще: ледяной масала-латте – семь долларов; булочка с черникой и шоколадной крошкой – три пятьдесят; багет с моцареллой и томатами – девять пятьдесят (плюс налог).
Наконец я отправляю тексты двум своим главным читателям.
Бабушке – невычитанный, черновой вариант с начала и почти до самого конца. Я остановилась на последней главе, потому что ничто из придуманного мной не подходит. Надеюсь увидеть в ее реакции какую-то подсказку, как выстроить кульминацию. Розмари я шлю другой текст. «Не знаю, как у тебя со временем, – пишу я, – но с удовольствием заплачу тебе за новый раунд критики!»
Мы не разговаривали после концерта, и, если быть до конца честной, я скучаю по ней, и это довольно неожиданно и опасно. Я хочу, чтобы она желала видеть меня частью своей жизни. Хочу произвести на нее впечатление. Это внезапное желание пугает меня: скоро мне наверняка придется выбирать между ней и Калебом. И, удивительно дело, выбор не так очевиден.