Я прижимаюсь губами к ее щеке. Кожа тонкая и шершавая, как наждачная бумага.
– Можно уменьшить громкость? – прошу я. – Чтобы мы могли поговорить? Давай я сделаю.
Экран резко переключается с говорящих голов, обсуждающих погоду, на жизнерадостную блондинку на ухоженном газоне – одна рука на ручке детской коляски, другая сжимает флакон с таблетками.
– Лучше бы снимали в рекламе людей с реальным недержанием, – ворчит бабушка. – Для достоверности. Посмотри на эту женщину! Она ни разу не обделалась, никакого дерьма.
Я смеюсь, хотя ругательство меня беспокоит – несмотря на то, что за всю свою писательскую карьеру она написала множество грязных шуток, слово «дерьмо» от нее я слышала всего несколько раз. Не могу сказать, является ли отход от нормы знаком триумфального освобождения или горького поражения.
– Итак, – бабушка нажимает кнопку, меняя наклон кресла, и медленно переводит его в сидячее положение, чтобы посмотреть мне в глаза, – ты что-нибудь пишешь?
– Набросала пару глав, но я, скорее, на стадии подготовки, – вру неубедительно. – Сбор фактуры, мозговой штурм, все такое.
Она хмурит тонкие, тщательно прорисованные брови, и мои щеки горят.
– Слова порождают слова, – говорит она. – Знаешь, я не верю в творческий кризис.
– Я не говорила, что у меня творческий кризис! Я пока прорабатываю сюжет.
Она дергает рукой, на которой проступили синие вены, как бы отмахиваясь от моего восклицания.
– Где мой текст?
Во время учебы в университете мы постоянно обменивались электронными сообщениями, перебрасывая слова за две тысячи миль. Я отправляла куски текста, она отвечала комментариями и даже похвалой. Тогда мы были ближе. Мне неловко видеть ее такой – ослабленной, немощной.
– Я забыла. Извини. Принесу в следующий раз.
– Так о чем этот таинственный проект?
Выдыхаю, напоминая себе, что она всегда была и будет на моей стороне.
– Итак, для контекста, я недавно узнала, почему Калеб приехал в Нью-Йорк. Он переехал сюда ради своей бывшей. Она американка, живет в Бруклине и работает в издательстве, и я не могу перестать думать о ней. Этого я не ожидала.
Бабушка наклоняется ко мне:
– А чего ты ожидала?
– Я думала, он переехал сюда для себя, ну, ради карьеры или смены обстановки. Опыта жизни за границей. Я не осознавала, что это из-за любви.
– Я могла бы спросить, почему ты произносишь слово «любовь» с таким отвращением, но не буду. – Она со смехом качает головой, буравя меня недоверчивым взглядом. – Это не должно так шокировать тебя, Наоми. Большинство людей делают что-то по любви.
– Я знаю, но именно поэтому я и волнуюсь. Ужасно быть девушкой, которая пробуждает подобную любовь. Он, по сути, пожертвовал всей своей жизнью. Ради нее.
– Но все отношения разные. И эти не сложились. Сейчас он с тобой, а не с ней.
Почему она не разделяет мое вполне обоснованное беспокойство?
– Ну, предпосылка романа основана на этой неуверенности, которая, как мне кажется, совершенно нормальна? Так или иначе, это о женщине, которая становится одержимой, – я глотаю воздух, – бывшей своего парня.
Теперь моя бабушка – единственная, кто знает.
– Какую форму принимает эта одержимость? – уточняет она.
– Она следует за ней повсюду и в конце концов становится ее подругой.
– Естественно. – Бабушка смеется, и звук ее смеха, теплый и заливистый, ощущается как разрешение. – А Калеб знает?
– Скоро узнает. Я просто жду подходящего момента.
Но чего я добьюсь, рассказав ему? Либо он любит меня настолько, что останется, несмотря ни на что, либо нет. Любовь и конец одинаково вероятны, и оба варианта кажутся окончательными. Я не готова так сужать свои возможности. Пока не готова.
Бабушка сжимает пальцы.
– Делай то, что нужно. Калеб должен понять, что твое творчество превыше всего. Превыше всего. – Она указывает на ящик своего стола. – Знаешь, что там лежит? Первая история, которую ты написала – тебе было около шести – о говорящих животных в домике на дереве.
Я перевожу взгляд на ящик с записями из прошлого.
– Это было так живо написано, что я хранила ее все эти годы. Писательство – твоя первая любовь. Ставь его на первое место. Защищай его. И присылай мне текст!
Я заверяю ее, что так и сделаю. Обещаю.
На восемнадцатый день рождения бабушка подарила мне старинную пишущую машинку. «Ундервуд» номер 4, черная с золотом, элегантная. Она стоила семьсот долларов. У меня уже был «Макбук» с «Майкрософт Вордом», но бабушка решила, что печатная машинка вдохновит меня (терпение и настойчивость, сказала она) писать более медленно и вдумчиво. Чтобы быть точной и слышать, как я думаю. Но я воспользовалась ею всего два раза, после чего с чувством вины вернулась к «Ворду». За пределами пишущей машинки мира не существовало; я должна была что-то печатать, но не всегда получалось. На компьютере мир проникал внутрь через тонны открытых вкладок в «Гугл Хром», хорошо это или плохо, а печатная машинка доживала остаток дней на моей книжной полке; она служила своеобразной подставкой для книг, декором.