Но теперь я не могу не сравнивать наши достоинства как писательниц, как любовниц, как женщин. Может быть, все во мне напоминает о Розмари, и Калеб словно бы снова присваивает ее себе. Есть ли во мне что-то свое, или я всегда буду жить в чужой тени?
Когда мои руки перестают ощутимо дрожать и зрение возвращается, я спрашиваю:
– Подожди-ка, ты пишешь роман?
Она просто кивает, как будто в этом ничего особенного.
– Это, вау, я имею в виду – я удивлена, что ты не упомянула об этом, когда я призналась в этом же. – Чувствую, как мой голос твердеет. – Почему ты ничего не сказала?
– Наверное, потому, что пока не считаю себя писателем, – отвечает она беззаботно. – И не буду, пока у меня не появится несколько значительных публикаций или договора о продаже книги. Вот тогда я смогу начать употреблять это слово на званых обедах. – Она смеется, но как-то презрительно. – Люди всегда спрашивают: «Чем вы занимаетесь?», и если я скажу: «Я писательница», они спросят: «И что же вы написали?» Так что это не сработает.
Она делает паузу, чтобы содрать кусочек мертвой кожи с нижней губы. Это отвратительно, но в этом есть какая-то небрежность, почти что вызов.
– Я редактор, это моя работа. Мне нужна была работа, а быть писателем – это не занятие, по крайней мере, по мнению моих родителей, которые всегда очень четко определяли, кем я могу быть, а кем нет. Да и вообще, мой роман – это всего лишь пятьдесят бессвязных страниц. Я начала относиться к своему творчеству более серьезно около года назад.
– Пятьдесят бессвязных страниц, честно говоря, звучит как хорошее начало. – Я улыбаюсь ей. – Ты уже показывала их кому-то?
– Нет. Как я уже сказала, хочу сначала иметь что-то законченное, может быть, даже опубликовать, прежде чем рассказать об этом публично. Даже Калеб не знал об этом! Я писала только тогда, когда его не было рядом, а потом, конечно, мы расстались. Но после этого я действительно начала писать более свободно.
Калеб не знал? Еще одно небольшое потрясение. Я невольно получила новые знания о ней, черты ее личности, которые Калеб никогда не видел. Розмари становится моей, как будто никогда не принадлежала ему. Но, если он узнает, что она пишет, может ли Розмари снова пробудить в нем интерес?
– Значит, я единственный человек, которому ты рассказала? Это честь для меня! – Я шутливо протягиваю бокал в ее сторону, но она не спешит чокаться.
– Что ж, не заставляй меня пожалеть об этом. – Розмари изучает мое лицо, смотрит прямо в глаза. Я стараюсь не моргать. – С людьми, которых я знаю давно, труднее становиться кем-то другим. С тобой все иначе. Я чувствую себя свободной и, скажем так, не ограниченной контекстом. Ты тоже пишешь. Ты понимаешь, о чем я.
Опять это слово: свобода. У меня возникает искушение спросить, что она имеет в виду под «писать более свободно», узнать, чтó для нее свобода, но вместо этого я просто говорю:
– Да, конечно, понимаю.
– Честно, мне страшно признаться в этом своим коллегам. Так неловко!
Я выдавливаю из себя смех.
– Может, ты и права. Но, с другой стороны, – в моем голосе слышится нотка горечи, – у тебя будет целая армия людей из индустрии, которым будет интересно прочитать твою книгу, когда ты закончишь.
Мне нужно, чтобы она поняла – у нее есть привилегии, связи, а у меня нет. «Спроси себя об этом, – хочется сказать мне. – Как ты поймешь, что ты это заслужила?»
Она потягивает свое пиво.
– Необязательно. Я никогда не была в тусовке. И не хочу, чтобы кто-то чувствовал себя обязанным дать мне что-то незаслуженное. Покровительство – это отвратительно, а положить мою рукопись на и без того переполненный стол коллеги смахивает именно на это.
Неожиданный и тревожный ответ. Моя навязчивая самодостаточность позволяет мне быть беспощадной, когда я пишу; на карту поставлено все мое «я». Я думала, Розмари будет беззастенчиво полагаться на свое окружение, как это делают многие, но, возможно, она так же наивна, упряма и самоуверенна, как и я, в надежде на то, что ее творчество будет говорить само за себя.
Решаю сыграть на ее признании:
– Я бы с удовольствием прочла написанное тобой. Одну страницу или пятьдесят. Если тебе интересно мнение со стороны, вне издательского мира. О чем твоя книга?
– О слежке.
Мои зубы непроизвольно скрежещут.
– Здорово, а кто за кем или чем следит?
– Четкого резюме у меня пока нет, но это будет несколько пересекающихся историй о женщинах, которые шпионят друг за другом по самым разным причинам.
– Звучит захватывающе, – мое сердце выбивает в рваном ритме какого-черта-что-она-творит, – все как я люблю, очень хочу прочитать!