Бабушка, которой сейчас явно трудно справляться с какофонией пересекающихся разговоров, возится со своим слуховым аппаратом и улыбается, пока наконец не становится ясно, что она сдалась, выбрала тишину и пытается прожевать вставными зубами мягкие кусочки пищи.
По окончании ужина Ноа с отцом помогают бабушке подняться, усаживают ее в инвалидное кресло и катят его к входной двери. Фургон вернулся, чтобы отвезти ее обратно в центр. Перед отъездом бабушка жестом просит меня наклониться и шепчет мне на ухо: «Он славный мальчик, Наоми».
Слова звучат тяжело, будто предостережение. Отмахнувшись от этого, я соглашаюсь с бабушкой. Я тоже считаю Калеба славным мальчиком.
В поезде мы с ним занимаем шестиместное сиденье. Два ряда, лицом друг к другу. Я расположилась на одной стороне, а Калеб – на другой.
Ноа, к моему удивлению, решил переночевать в гостевой комнате у родителей. Я правда люблю их, но дохожу до предела буквально через несколько часов – еще чуть-чуть, и я скажу им что-то, о чем потом пожалею. Я объясняю такую отстраненность развитым чувством самостоятельности и независимости, но иногда, в особенно мрачном настроении, я признаю, что в душе завидую их легкой манере общения и мне не нравится быть ее свидетелем. Но, честно говоря, с десяти до шестнадцати лет у Ноа было мало друзей его возраста: наши родители и его агент были основными доверенными лицами после моего переезда в Колорадо, а взрослые актеры, в обществе которых он вырос за кулисами, так и не поняли, как же к нему относиться – как к коллеге или как к ребенку. Его детство было прерывистым и непоследовательным: ночью он раздавал автографы, а днем возвращался в школьный спортзал – какой контраст по сравнению с захватывающей жизнью на сцене.
Все ждут, что я буду ему завидовать, и я, конечно, завидую. Но почему я должна завидовать этому?
Контролер в форме с неопрятной седой бородой проходит через вагон и просит предъявить билеты. Проверив наши, он идет дальше по проходу, и тут я вспоминаю нечто важное.
– Ты надолго уезжаешь домой? Все время забываю.
– Три недели. Я уеду семнадцатого декабря.
Это удар. Я столько раз мечтала о своем первом настоящем новогоднем поцелуе, о том, как кто-то потянется ко мне в полночь, не раздумывая ни секунды. Я представляла нас вместе на вечеринке или в баре, упивающимися нашей свободой.
Мои щеки болят от улыбки, скрывающей разочарование, но мне удается сохранить легкий и игривый тон.
– Значит, ты окажешься в новом году без меня на целых пять часов раньше.
– Действительно. Я смогу рассказать, что ждет тебя в будущем!
Жду, что он как-то упомянет наше расставание, отметит предлог «без», но тщетно.
Закручиваю выбившуюся нитку на колготках, пока мы оба надеваем наушники.
Час спустя поезд прибывает на Центральный вокзал. Зевая, мы проходим под высоким сводом потолка к шаттлу до Таймс-сквер.
Движимая плохим настроением, я замечаю:
– Вообще-то жаль, что мы не встретим Новый год вместе. – Как настоящая пара, едва не добавляю вслух.
Калеб хмурится:
– Что ж, ты всегда можешь сбежать в Уэльс.
– Было бы неплохо, – машинально отзываюсь я, когда мы встаем у одной колонны, и тут до меня доходит, что именно он предложил. Мозг судорожно перебирает в уме варианты: это была простая, ни к чему не обязывающая вежливость или он просто решил не делать из мухи слона?
Несколько секунд жду разъяснений, но тщетно. Возможно, я себе все напридумывала, возможно, это было сказано искренне, возможно, меня преследуют прежние сомнения – сообщения без ответа, ремень и барабаны Адама, то, как жгло это его: «Думаю, мы заинтриговали друг друга, вот и все».
– Давай поторопись, две минуты до следующего поезда, – зовет Калеб, когда мы выходим из шаттла. Он спешит к платформе, и тут я бездумно дергаю его за пальто сзади – он едва не роняет свой телефон, молниеносно поймав его пальцами в перчатках.
– Катастрофа предотвращена. – Калеб удивленно улыбается.
(«Он всегда настороже», – сказала Розмари.)
Больше я его не дергаю.
В преддверии отъезда Калеба я фантазирую о прогулках по узким мощеным улочкам его родного города, о туманных скалах и зеленых полях его страны. Представляю, как мы пьем пиво в старинном уэльском пабе и носим большие свитера.
Но я не могу себе это позволить. Не за свой счет. В книжном платят двенадцать пятьдесят в час, и мне редко удается откладывать больше половины зарплаты, а скоро еще придется отдать значительную часть сбережений в качестве платы за редакторскую правку Розмари.