Надеюсь, Чарли расскажет Генри, какая я замечательная, после того как мы уедем. Я надеюсь, что это послужит темой для разговоров на долгое время. Я хочу оставить хорошее послевкусие.
Курица, которую Генри подает всем – кроме Калеба, который хмуро уплетает куцый бургер с фасолью, – довольно резиновая, но я не возражаю. Наверное, он слишком волновался по поводу встречи с сыном, чтобы как следует приготовить мясо.
Разрываю зубами куриную грудку и глотаю. Я не сразу понимаю, что Генри что-то сказал мне.
– Простите, вы что-то спросили? – спрашиваю мягко, но я свободна, раскованна. – Это восхитительное вино отвлекло меня.
– О, это из долины Луары. Мой приятель привез из командировки. Я спросил, о чем ты пишешь. Калеб упомянул, что ты писательница.
Калеб не сказал своему отцу, что я часами сижу, пробивая штрихкоды и переставляя книги, не сказал, что я живу бесплатно в квартире на Манхэттене и все равно не пишу так много, как могла бы или должна была бы. Вместо этого он сказал, что я писатель. Его настойчивое желание видеть меня такой, какой я хочу, чтобы меня видели, похоже на любовь.
Я уже выпила достаточно, чтобы перестать постоянно контролировать себя. Я словно парю.
– Я пишу о проблемных отношениях. О том, как люди постоянно разочаровывают друг друга.
– Каких только проблем не бывает, – подхватывает Генри. – Это у вас еще детей нет!
Ерзаю на месте и делаю то же, что и всегда, когда сталкиваюсь с фактом своего бесплодия, – нервно смеюсь, произношу неопределенные утверждения типа «ха, да, конечно, я даже не могу себе представить», а затем замолкаю, надеясь, что кто-нибудь сменит тему.
К счастью, Чарли чувствует мой дискомфорт – и, возможно, дискомфорт Калеба тоже; в конце концов, мы встречаемся меньше года, и обсуждать это было рано – и тут же говорит:
– Прежде чем уедешь, ты должна сказать нам, где найти твои рассказы. Я с удовольствием прочту.
Улыбаюсь ей, перевожу взгляд на Генри, затем на собственную тарелку и, наконец, на Калеба. Я не смотрела на него с тех пор, как поднесла ко рту вилку. Я относилась к Чарли скорее как к подруге, а не как к женщине, ставшей причиной развода его родителей, а к Генри – как к еще одному мужчине, которого мне нужно очаровать, а не как к одному из родителей парня, которого надеюсь полюбить. Я относилась к ним как к персонажам, которые скоро окажутся на страницах, и мне ненадолго становится стыдно.
Изучаю лицо Калеба, запоминая его. Он красив, и мне повезло. Извинившись, я выхожу из-за стола.
Мое лицо в зеркале раскраснелось от вина. На стене напротив висят четыре фотографии: юный Калеб десятилетней давности, щурящийся на солнце в футболке «Нирвана», и три профессиональных снимка молодого парня в спортивном пиджаке и брюках, сидящего на ступеньках их дома. У него карие глаза Чарли.
– Десерта не будет, – говорит Генри, когда я возвращаюсь к столу. – Прошу прощения.
– Вы не думали, что до этого дойдет? – Я хотела поддразнить его, но повисает тишина, и мой рот наполняется слюной, с губ уже готовы сорваться извинения, как вдруг…
Переглянувшись, Генри и Чарли разражаются смехом. Я сглатываю с облегчением.
– Мы думали, вы приедете в четыре и уедете в шесть, а сейчас уже почти восемь, – объясняется Генри. – Ты гораздо интереснее, чем я думал.
– Это вы еще мои рассказы не читали.
Я слишком пьяна, чтобы пожалеть о сказанном.
С непроницаемым выражением лица Калеб поднимается со стула.
– Ты прав, уже поздно. Но я рад, что нам удалось вас застать.
– Застать нас? Разве не все наоборот? – Генри ласково гладит Калеба по руке, как его мать накануне вечером, но на этот раз Калеб вздрагивает.
– Возможно, в этом году мы посетим Нью-Йорк, – говорит Чарли, протягивая возбужденным собакам по кусочку курицы. – Я очень хочу там побывать. Уже несколько месяцев уговариваю Генри.
– Звучит здорово! – поддерживаю ее я.
После того, как мы все обнялись на прощание, Калеб берет мою куртку и помогает просунуть руки в рукава.
В машине спрашиваю его о парне на фотографиях.
– Сын Чарли. В эти выходные он у своего отца, но фактически его воспитывает мой. Наверное, компенсирует то, что его не было рядом, когда рос я. Между прочим, – продолжает Калеб тем же тоном, как будто обсуждая погоду, – ты была сногсшибательна, ты им очень понравилась.
Не знаю, что на это ответить, и повисает тишина, которую я заполняю музыкой. Возможно, не стоило производить на них впечатление или следовало недолюбливать правильных людей – вместо того чтобы любить неправильных. Я прошла тест или провалила?