Марк обернулся в прыжке. По комнате теперь кружили два зверя: массивный серый волк и черная, как сама ночь, волчица. Он был крупнее, а она энергетически мощнее, а от её густого меха во все стороны летели редкие багряные искры, словно она была соткана из тлеющих углей.
Марк скалился, щелкал зубами и делал быстрые выпады. Он первым пошел в атаку, пытаясь прикусить волчицу за бок, чтобы сбить её с лап и добраться до горла. Но Лия ответила мгновенно. Она уклонилась, пропуская его мимо себя, и тут же вцепилась зубами в его загривок.
Раздался яростный визг и глухое рычание. Они безбожно грызли друг друга, катаясь по полу. Волчица рвала серую шкуру, оставляя глубокие борозды когтями. Марк сумел извернуться и сомкнул челюсти на её плече, прокусывая мышцы до кости. Брызнула кровь, окрашивая черную шерсть в густо-красный. Они сносили мебель, превращая стол и стулья в щепки, разрывая когтями паркет. Комната превратилась в кровавую бойню, где каждый выдох был пропитан запахом меди и жженой шерсти. Энергетика волчицы буквально давила, выжигая пространство вокруг.
На звуки погрома среагировала охрана. Дверь распахнулась, и в комнату вошел массивный мужчина в дорогом костюме. Он окинул их взглядом и брезгливо поморщился, поправляя запонку на рукаве.
— Сукин ты сын, Марк. Исключительный придурок. Испортил волчицу.
Волки на него не реагировали, они грызлись насмерть, сплетаясь в один рычащий клубок. Мужчина бесстрашно подошел к своре сзади. В его руке блеснуло лезвие. Резким, профессионально точным движением он вонзил нож глубоко в бок Марка, проворачивая сталь.
Серый волк заскулил пронзительно и жалостливо. Удар в открытую рану стал последней каплей. Марк разжал челюсти, попытался отползти, оставляя за собой широкий кровавый след, но силы быстро покинули его. Он несколько раз судорожно дернулся и затих.
Он был мертв.
Черная волчица замерла над трупом, её бока тяжело вздымались, с морды капала кровь. Она всё еще была в режиме выживания и следила за человеком, припав к полу и готовясь к последнему прыжку.
— Спокойно, спокойно, — мужчина медленно поднял руки ладонями вверх, в примирительном жесте, не делая поспешных движений. — Я знаю, что живой ты не дашься, мне такие жертвы не нужны. Иди. Ты свободна.
Волчица опасливо пригнулась, её глаза горели диким, первобытным огнем. Не сводя взгляда с незнакомца, она начала пятиться к выходу. У неё были изранены лапы, на боках зияли глубокие укусы, шерсть свалялась от крови. Преодолевая острую, пульсирующую боль в плече, она выбежала из комнаты, пронеслась по темному коридору и скрылась за порогом дома, растворяясь в ночной прохладе леса.
Мужчина посмотрел на труп у своих ног и с нескрываемым отвращением сплюнул.
— Уберите нахрен эту падаль, — бросил он подошедшей охране, указывая на то, что осталось от Марка. — Он больше не нужен. Всё сделано, как надо.
Легенда о Черной Волчице. Изнанка света
У сказки есть и изнанка, о котором старейшины стараются лишний раз не вспоминать. Говорят, что Луна соткала Посланницу из чистого света, но дала ей живое, уязвимое сердце. И если это сердце растоптать, если предать её верность и попытаться сковать силой — свет гаснет.
И тогда рождается Черная Волчица.
Она не сходит с небес — она вырывается из самого нутра, когда человеческая душа сгорает от лютой ненависти. Это тот случай, когда боль становится настолько невыносимой, что сердце перестает чувствовать что-либо, кроме жажды расправы. Лунное серебро в жилах закипает и чернеет, превращаясь в яд.
Мех такой волчицы не просто темный — он поглощает свет, а багряные искры, летящие от шкуры, напоминают о том, что внутри всё еще полыхает пожар обиды. Это не благословение, это чистая стихия разрушения.
Она больше не приносит стае процветание. Она приносит расплату. Там, где ступает Черная, воцаряется страх, а удача навсегда покидает того, кто её предал. Она не подчиняется законам и не признает власти Альф. Она — дикое начало, рожденное из боли, которую невозможно забыть.
Глава 20.1 Одна
Каждый шаг — это удар раскаленным прутом по ребрам. Кровь, густая и горячая, толчками выплескивалась из разорванного плеча, пачкая черную шерсть и оставляя на белом мхе и опавшей хвое жирные, дымящиеся отметины. С каждой каплей я словно становилась легче, прозрачнее, будто жизнь вытекала из меня.