Я хотела спросить про истинность, про Адриана, про то, почему ничего не чувствую. Но бабушка вдруг шагнула вперёд и закрыла мне рот ладонью.
— Ты почувствуешь её, когда воссоединишься с волчицей, — сказала она тихо, отвечая на вопрос, который я ещё не успела задать. — А сейчас молчи. Ты должна слушаться меня. Довериться.
Я попыталась обернуться — волчица не откликнулась. Снова. Всю жизнь мне не оставляли выбора. И сейчас …
Я сжала кулаки. Потом медленно разжала.
Я кивнула. И бабушка убрала руку.
Так началась жизнь в этом доме.
Дни тянулись медленно, один за другим, складываясь в недели, недели — в месяцы. Я потеряла счёт времени где-то после первой луны. Снег выпадал и таял, потом выпадал снова. А я всё ещё была здесь.
Сначала я пыталась разговорить её. Но бабушка молчала, не поворачивая головы. Только раздавала задания: вести хозяйство, заботиться о пчёлах, приносить хворост, собирать поздние травы, пока те окончательно не сгнили.
Я задавала вопросы — вслух, про себя, в пустоту. Зачем я здесь? Что со мной не так? Как долго это продлится? И насколько сильно Адриан ненавидит меня?
Бабушка молчала. А я металась.
Я пробовала обернуться — снова и снова. Волчица не откликалась. Я пыталась уйти пешком — лес встречал меня глухой стеной, и через несколько часов блужданий я выходила к тому же дому с другой стороны. Тогда я злилась, кричала, швыряла травы на землю. Бабушка молча собирала их и уходила в дом.
Потом наступило отчаяние. Я перестала есть, перестала выходить из комнаты, лежала на кровати и смотрела в потолок, прокручивая одну и ту же боль. Марк. Отчим. Отец. Мама.
Я ненавидела их. Ненавидела себя. Ненавидела бабушку, которая заперла меня здесь.
И ненавидела себя за то, как обошлась с Адрианом.
Она ставила еду на порог и уходила. Я не трогала. На третий день голод стал невыносимым. Я съела всё, до крошки, и ненавидела себя за эту слабость ещё сильнее.
Позже осталась только пустота.
Я делала то, что велели. Механически.
Чистила ульи, носила воду, скручивала травы. Не думая. Не чувствуя. Отстранившись.
А потом, в какой-то очередной день я перестала мучиться.
Я просто была.
Руки делали своё дело. Солнце вставало и садилось. Пчёлы гудели. Трава пахла. Я перестала бороться с этим миром и просто вошла в него.
Бабушка посмотрела на меня однажды утром и кивнула. Впервые за много недель, обратив на меня внимание. Я кивнула в ответ. И пошла собирать хворост.
Костер я разжигала каждый вечер. Это стало ритуалом — последним делом перед тем, как пойти спать. Щепки, трут, огниво. Терпение, которое давалось мне тяжелее всего.
В тот вечер ничего не предвещало перемен. Ветер щипал кожу, изо рта вырывался пар, и я сидела на корточках перед разгорающимся огнём, просто смотря на пламя.
Я не думала об Адриане. Не думала об истинности. Не пыталась обернуться. Не искала смысл.
Я просто смотрела на огонь.
На то, как он лижет поленья. Как тени пляшут на тонком слое снега. Как искры улетают в темноту и гаснут.
Тепло касалось лица. Ветер трепал волосы. Снег таял под ногами, когда я переминалась с ноги на ногу. Воздух был таким холодным, что щипало в носу, и каждый выдох выносил наружу тепло тела.
Я чувствовала всё.
Не анализировала. Не оценивала. Просто чувствовала.
И тогда, не думая, не планируя, не пытаясь что-то доказать, я протянула руку к пламени.
Просто так. Из любопытства. В качестве игры.
Палец коснулся огня.
Не было боли. Только тепло.
Всполохи обвили руку, лизнули запястье, поползли выше. Я не сопротивлялась. Не боялась. Я смотрела, как они перебираются на плечо, на грудь, как язычки пламени скользят по шее, не оставляя ожогов.
Было тепло. Спокойно. Правильно.
Я закрыла глаза.
И внутри, там, где много месяцев была только тишина, я услышала дыхание. Своё. И её.
Мы дышали в такт.
Я не пыталась её контролировать. Не искала ту нить, которой учил Адриан. Я просто позволила себе быть. Позволила ей быть. Мы просто были вместе.
Когда я открыла глаза, мир стал другим. Чётче. Ярче. Каждая снежинка, каждая увядшая травинка, каждый отблеск пламени — всё было живым, настоящим, моим.
Я поднесла руки к лицу. Кожа чистая. Но внутри было иначе. Там, где раньше метались чёрная и белая, где пульсировала боль и ненависть, теперь жило что-то спокойное. Цельное. Моё.
А потом я услышала вой.