Сквозь пелену сна пробивались настойчивые лучи солнца, безжалостно высвечивая каждую пылинку в комнате. Голова раскалывалась, словно ее изнутри терзали острые осколки. С трудом разлепив веки, я ощутила липкую соленую корку на щеках — свидетельство ночных рыданий. Направилась к окну, поднявшись с кровати, словно призрак.
Деревенский пейзаж встретил меня яркими красками: сочная зелень травы, лазурное небо, усыпанное пушистыми облаками. Казалось, природа торжествует, совершенно не замечая моей внутренней бури. Вдохнув свежий воздух, я попыталась унять дрожь в руках. Нужно взять себя в руки. Нельзя позволить этому чувству сломить меня.
Зайдя на кухню, мной была обнаружила на столе записка от матери: "Ушли на рынок. Завтрак в холодильнике". Кое-как съела пару ложек холодной каши, поняв, что еда не лезет в горло. Выйдя во двор, я машинально взяла в руки садовый шланг и принялась поливать цветы. Вода, щедро орошая землю, смывала с листьев пыль и грязь. Наблюдая за тем, как оживают растения, я почувствовала слабый отголосок надежды.
— О, да ты вся мокрая, детка — донесся до меня знакомый голос. Это был Стас, собственной персоной.
— Проваливай! — взвизгнула я, разворачивая шланг в его сторону.
— Эй, ты чего взбесилась? И правда, вон, вся промокла до нитки, — вопил он, спасаясь от водяной атаки.
— Что за шум? — к нам подошла Жанна.
Перекрыв воду и, тяжело дыша, приблизилась к незваным гостям.
— Ну что, Бейба, готова? — не унимался Стас, словно ничего и не было.
— Готова разве что к тому, чтобы тебя придушить, — процедила я сквозь зубы.
— Да я не обижаюсь, привык к ледяному приему в свой адрес. Сам виноват, накосячил, — с напускной горечью проныл он, но я-то знала, что это всего лишь дешевый спектакль. Не успеет он от меня отвернуться, как уже будет хохотать с какой-нибудь девицей на сеновале.
— Может, на сплаве помиримся? — ухмыльнулся он.
— В смысле? — я и думать забыла про этот злосчастный сплав, на который меня умудрились записать.
— В прямом. Завтра же отплываем, и птички мне на хвосте принесли, что ты тоже в команде. Вообще-то, я ради этого и записался, — самодовольно заявил он.
— Ты… тоже едешь? — не верила я своим ушам.
— Ага, — расплылся он в своей фирменной, широченной улыбке. — Пять дней и пять ночей бок о бок.
Я вопросительно взглянула на подругу. Жанна все это время хихикала и, заливаясь краской, пробормотала, что мы довольно милая парочка.
Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Милая парочка? Да я готова была засунуть его в лодку и пустить по течению, одного, без жилета.
Стас, кажется, не заметил моего недовольства. Он продолжал сиять, как начищенный самовар.
А потом ушёл, как всегда. Спешно, будто спасаясь от невидимой погони. Я опустилась на скамейку рядом с подругой, чувствуя, как внутри что-то надломилось.
— Мне кажется, он всё ещё любит тебя, — тихо произнесла она, провожая его взглядом. — Видишь, как счастлив, что проведет время с тобой?
— Он просто рад возможности познакомиться с новыми девицами, — отрезала я, стараясь скрыть злость.
— Зря ты так. Мы ведь часто видимся, ты знаешь, наши мамы дружат. Он постоянно о тебе спрашивает. Страдает, бедняга, — подруга ободряюще коснулась моей руки. — Каждый человек заслуживает второй шанс.
— Серьёзно? — с вызовом спросила я. — Прямо каждый?
— Ну… да…
— Даже лучшая подруга? — не унималась я.
— Не понимаю, к чему ты клонишь?
— Я люблю Лёху, а он любит меня. И мы… спим. Втайне от всех…
Лицо Жанны исказилось.
Тишина повисла в воздухе, тяжелая и гнетущая. Я смотрела на Жанну, ожидая ее реакции, но она молчала, словно онемела. В глазах ее плескалось недоверие, смешанное с болью и разочарованием. Я знала, что мои слова разбили ее сердце, растоптали дружбу, которая казалась нерушимой. Но я не могла больше молчать, не могла носить этот груз вины в одиночку.
— Как ты могла? — наконец прошептала Жанна, и в ее голосе звучала неприкрытая обида. — Как ты могла предать меня? Я всегда делилась с тобой всем, доверяла тебе самые сокровенные тайны, а ты… ты спала с ним, зная, что он для меня значит!
Слезы навернулись на ее глаза, и я почувствовала, как собственные щеки стали мокрыми. Мне было стыдно, ужасно стыдно. Я понимала, что заслуживаю ее гнева, ее презрения. Но я ничего не могла с собой поделать. Любовь к Лехе оказалась сильнее дружбы, сильнее моральных принципов.