Но Майя так хотела быть счастливой! Она должна, должна обрести счастье! Все, что она делала, было лишь ради того, чтобы стать счастливой и в полной мере насладиться радостью, которую дарят красота и молодость.
«Все это затягивает, словно трясина!» – с ужасом думала девушка, замерев посреди комнаты.
Она боялась пошевелиться – казалось, эти молчаливые, зоркие стены подмечают и запоминают каждое ее движение.
«Да-да, я будто тону! Вот я уже и сообщница Генрика! А этот Лещук? Чем все это кончится? Может, поговорить с мамой?» – мелькнула было мысль, но Майя тут же ее отвергла. Искать помощи у матери? Нет, она справится сама.
Тем временем Холявицкий постучался к князю и, не дожидаясь ответа, довольно бесцеремонно вошел – руки в карманах, вид хмурый и недовольный.
Комната князя отличалась от всех прочих. Не слишком просторная, с низким сводчатым потолком, круглая, поскольку находилась в башне, с тремя окнами в толстенных стенах – глубина оконных ниш достигала местами двух метров. Все стены были до середины обшиты потрескавшимися дубовыми панелями с едва различимым узором.
В центре стояла огромная кровать с балдахином; также в комнате имелись два кресла, умывальник и множество разнообразнейших мелочей – бесчисленное количество пустых пузырьков, коробочек, предметов гардероба, туалетных принадлежностей, баночек из-под варенья, блюдец, безделушек и всяких диковинных вещиц.
Князь годами не разрешал ничего выносить из своей комнаты, ибо, будучи слишком слабым, чтобы навести порядок самостоятельно, опасался, как бы при уборке не выбросили чего-нибудь такого, что еще может пригодиться. Ну а поскольку камердинер Гжегож был не только стар, но и немощен, то в княжеских покоях царила фантастическая грязь. Постельное белье посерело, так как князь уже несколько месяцев не мог решиться отдать его в стирку. Он ненавидел любые перемены.
Сидевший на кровати маленький худой старичок с аристократическим птичьим лицом испуганно взглянул на Холявицкого.
– Князь, вы меня звали? – резко спросил секретарь.
– Да нет же, нет, Генрик, милый, тебе послышалось. Разве я стану звать, я же знаю, что ты этого не любишь!
– В чем дело?
– Да ни в чем, право, ни в чем.
– Князь, я спрашиваю, в чем дело. Скажите, я же знаю, что стоит мне выйти, как вы снова меня кликнете. Лучше скажите прямо сейчас.
– Ну ладно, ладно, скажу! – визгливо вскрикнул он, заметив, что Холявицкий готов уйти. – Видишь ли, Генрик, голубчик, я хочу навести порядок, тут скопилось страшно много всякого хлама. Вот, начал с этого пузыречка, но не знаю – вдруг еще пригодится?
– Тогда не выбрасывайте.
– Но, может, лучше все же выбросить? Для чего бы он мог понадобиться?
– Тогда выбросьте.
Князь расплакался.
– Беда мне с тобой, Генрик! Ни в чем, никогда, нигде никакой помощи, понимания, утешения, облегчения, отрады!
– Князь, если вы станете меня донимать, я съеду из замка! – Холявицкий, уже не скрывая ненависти, глядел на старика, превратившего его жизнь в ад. Нет, не годится он в сиделки! И не выносит все эти идиотские разговоры – до чего же они его изматывают!
– Генрик, милый, не бросай меня! – вскрикнул князь в панике. – Один я тут ни за какие сокровища не останусь! В замке? Один? Никогда в жизни! Это нехороший замок, – добавил он тише и словно бы задумчиво.
– Почему? – спросил Холявицкий.
Он все еще надеялся, что князь проболтается о сокровищах. Порой секретарь подозревал, что Гольшанский разбирается в делах куда лучше, чем представляется со стороны, но нарочно – то ли по причине каких-то старческих бредней, то ли из вредности – прикидывается дурачком.
– Почему этот замок нехороший?
– В целом он хороший. Хороший. Но в нем есть одно нехорошее место.
– Какое?
– Есть одна… одна комната.
Тут князь стоял насмерть. Он ни за что не желал раскрыть, какая именно комната «нехорошая» и почему. Холявицкий думал, что здесь кроется какая-то тайна, и не раз пытался выведать у старика подробности, даже следил за ним, когда тот бродил по замку, но так ничего и не понял.
Место это, видимо, было связано для князя с каким-то страшным воспоминанием, потому что, говоря о нем, старик всегда закрывал глаза – верный признак крайнего ужаса. Вот и теперь он тоже зажмурился и долго ловил воздух бледными губами.
Наконец, словно невзначай, князь пробормотал:
– Да тут, знаешь ли, нечисть водится.