Холявицкий вздрогнул. Это была вторая излюбленная тема безумца. Он постоянно намекал на привидения, причем твердил об этом злорадно и настойчиво, хоть и с долей лукавства.
Холявицкому иногда казалось, что старик забавляется страхом своего секретаря, который тот не умел скрыть, – нервы его действительно были на пределе, и он жил в постоянной тревоге перед чем-то… неизвестным… таившимся в пустых залах. Так может, князь просто из вредности дразнит его, по-детски запугивая «страшным замком»? Но нет, видно было, что князь и сам боится по-настоящему, – неизвестно, что он себе нафантазировал и что ему мерещится, но выглядел он человеком, раз и навсегда напуганным до смерти и преследуемым неизбывным страхом.
Даже смех князя был излишне визглив – и, смеясь, он постоянно озирался, беспокойно обшаривая глазами темные углы.
Впрочем, Холявицкий знал, что и сам выглядит не лучше. Загадочная и гнетущая атмосфера замка действовала на них обоих.
Однако, наблюдая за князем с его вечной боязливостью, видя уловки, к которым тот прибегал из страха, и ужас в стариковских глазах, Холявицкий не мог избавиться от мысли, что в прошлом знатного чудака кроется нечто чудовищное. Его безумие, вероятно, имело свои конкретные причины, а не было одним только следствием постепенно прогрессирующего слабоумия.
Что же могло с ним случиться? Почему он кричит «Франек»? Что это был за Франек? О прошлом князя Холявицкий знал лишь то, что в молодости тот шумно и весело кутил по всем столицам Европы. Потом он женился, но жена умерла в родах. Тогда Гольшанский поселился в замке и с тех пор живет жизнью отшельника. Дали о себе знать наследственные черты натуры. Когда Холявицкий познакомился с князем несколько лет назад, тот выглядел уже точь-в-точь как сейчас и так же страдал от приступов ужаса.
Чего он так боится? Секретарь пытался расспросить Гжегожа, но от него толку было мало; впрочем, слабоумие князя было Холявицкому только на руку. Ведь именно поэтому хозяин замка, заметив ночью Лещука, принял его не за вора, а за «Франека», – видимо, любой молодой парень казался старику этим самым «Франеком», о котором он ни за что не хотел говорить.
– Князь, вам надо принять капли, – посоветовал секретарь. – Опять у вас нервы расшалились.
Он налил старику двойную дозу сильного снотворного и вернулся к Майе. Холявицкий был уверен, что после капель князь проспит до утра и можно будет перенести картины, не опасаясь привлечь его внимание. Он еще долго беседовал с Майей, а когда та ушла, спустился вниз и окликнул вполголоса:
– Гжегож!
– Чего? – отозвался старый камердинер из своей каморки у главной лестницы.
– Гжегож, пойдем со мной. Есть работа.
– Сейчас, только облачусь. Однако! Ночью-то…
– Быстрее!
– Сейчас, сейчас… Что еще за фокусы…
Камердинер терпеть не мог Холявицкого, но видел в нем будущего хозяина, поэтому предпочитал особо не задирать. Он вообще придерживался, так сказать, политики строгого нейтралитета. С князем не делился своими подозрениями относительно «махинаций» секретаря, однако и Холявицкому никаких сведений не выдавал.
– Откуда ж мне знать, – отвечал Гжегож, когда секретарь пытался что-нибудь выведать. – Я в господские дела не лезу, вот и не знаю ничего!
Холявицкий предпочел бы обойтись без помощи камердинера, но не хотел, чтобы тот заподозрил, будто нечто «замышляется» втайне от него.
– Поможешь мне, – сказал секретарь. – Нужно снять несколько картин и перенести в другое место.
– А на кой ляд? Столько времени себе висели, так и дальше пускай висят.
– Не спорь со мной! Я сказал – и точка! А князю ничего не говори. Я должен показать эти картины одному человеку. Они в плохом состоянии, надо бы подновить.
– Как же, подновишь такую мазню!
Тем не менее он принялся снимать картины, указанные Холявицким. Они убрали со стен почти все полотна, кроме нескольких – настолько уродливых, что никто бы и подумать не мог, будто они представляют какую-то ценность. Свернули пару гобеленов и ковров.
– Куда класть? – хриплым от пыли голосом спросил Гжегож.
Холявицкий задумался. Хорошо бы не таскать все это добро далеко, а спрятать где-нибудь поблизости, в надежном месте. Он вспомнил об угловой комнате, которую называли старой кухней.
Это было помещение, расположенное чуть в стороне, так что никто туда не заглядывал, но при этом в «кухне» имелись тяжелые дубовые двери, обитые железом и запиравшиеся на ключ.
– Пошли, – сказал секретарь. – Отнесем в старую кухню.
– В старую кухню? А почему в старую кухню?!
– А почему бы и нет? Что с тобой такое?