— Да это понятно, — Катя скрутила стаканчик в трубочку. — Но вот если бы всё было только по деньгам, они бы её уже давно как лот на аукционе поделили. Тут прикол в другом. В ней самой.
— В чём, в её скромняшке-манере? — уточнила Лика.
— Ага, — Катя хихикнула, понизив голос. — Представь: вокруг них одни выпендрёжницы, золотые куклы. А тут — она. Тихая. Умная сама по себе. И, типа, болтают, что она где-то в интервью говорила, что мужик в семье должен быть главным. Что баба должна уметь слушаться.
Лика округлила глаза.
— Серьёзно? В наше-то время? Это ж раритет полный!
— В том-то и дело, — Катя глотнула чаю. — Для таких, как Сава и Демон, которые только ломать и умеют, это не женитьба. Это вызов. Не просто купить красивую тёлку с приданым, а чтобы она сама шею склонила. Чтобы её покорность была не куплена, а добровольной. Это им как высший трофей.
Она задумалась на секунду.
— И ещё, слышала, они на неё подсели потому, что она, первая, кому реально похуй на них. Не бегает за ними, не интересны ей они.
Я глянула на этот шумный, сияющий центр столовой, где восседал Сава. К нему надо было подойти.
Катя посмотрела на часы и встала.
— Ладно, я пошла. Пара через десять минут. Ты как?
— Иди, — кивнула я, не отрывая взгляда от стола в центре. — Я подожду, пока он освободится. Подойду, поставит подпись и тоже уйду.
Лика тоже посмотрела в сторону Савы и горько, почти болезненно вздохнула. В её вздохе было столько невысказанного восхищения и тоски, что стало неловко.
— Ну, удачи, — пробормотала она, поднялась с места, и тоже направилась к выходу.
Толпа вокруг Савы стала рассасываться. Кто-то смотрел на телефоны, кто-то зевал, кто-то собирал сумки. Его девушка, та самая блондинка, пересела с его колен на соседний стул и теперь что-то оживлённо обсуждала с подругой. Рядом с ним остались два парня и ещё одна девушка.
Сейчас они встанут и уйдут все вместе. И он уже не останется один. Я проморгаю момент. Мне придётся искать его завтра, а завтра у меня отчёт перед Грошевым.
Сделала глубокий вдох, встала и пошла. В горле пересохло.
Я подошла, зажимая планшет так близко к груди, что чувствовала, как его уголок давит на рёбра. Сердце не просто колотилось — оно билось где-то в висках, оглушая меня.
Поправила тяжёлую сумку на плече — глупый, нервный жест. Они что-то обсуждали, смеялись. И вдруг — тишина.
Не я её создала. Её создал он. Сава. Он резко, на полуслове, оборвал фразу, которую говорил парню рядом. И повернулся.
Он просто повернул голову. И его взгляд, холодный и медленный, как сканер, пополз по мне снизу вверх. От моих потрёпанных ботинок, по безразмерным штанам, к бесформенной кофте, к моему лицу. Я тоже смотрела только на него. Остальные просто исчезли, растворились в фоновом шуме.
Я с лёгким, чисто формальным кивком сказала:
— Привет.
Никакой улыбки. Никаких лишних эмоций. Сухо. Потом быстренько, почти резко, оторвала планшет от груди, поднесла его вместе со стилусом.
— Нужно поставить подпись. Декан просил. Все старшекурсники перед защитой диплома должны. Твоя осталась последней.
Я протянула ему планшет. Моя рука была идеально прямая, насколько это возможно, когда внутри всё дрожит.
И... ничего.
Он не взял. Не поднял руку. Не потянулся. Зимин просто сидел и смотрел. Смотрел на меня поверх планшета. Я упорно уставилась на экран, на стилус, на что угодно, только бы не встречаться с его глазами. Но периферией зрения я видела его лицо. Безучастное. Оценивающее.
Я почувствовала, как краска стыда начинает подниматься к щекам. Моя рука с планшетом начала неловко замирать в воздухе. Я сделала крошечное, нетерпеливое движение — «возьми, ну же» — всем телом, даже не осознавая этого.
Тишина вокруг нас стала густой, тягучей. Его девушка перестала болтать с подругой и теперь наблюдала за сценой с каким-то скучающим любопытством. Его друзья замерли.
А он всё не брал.
Пауза длилась пару секунд. Казалось, застыл не только он, но и весь воздух в столовой.
И вдруг он вздохнул. Но не обычный вздох. Это был наигранный, театральный выдох — громкий, с лёгким стоном. Он откинул голову назад, прикрыл веки, сжав переносицу пальцами, оттопырив мизинец с такой нелепой, преувеличенной грацией, будто играл в плохой театральной постановке.
И начал смеяться. Не открыто, а зажатым, давящим смешком, будто его только что довели до предела какой-то вселенской глупостью. Как будто он ждал именно этого момента, этой последней капли.