Я заморгала, сбитая с толку. Мой взгляд на секунду оторвался от него и метнулся к его друзьям. Они не смеялись. Они смотрели на меня. Все. Как акулы, почуявшие кровь. Его реакция была сигналом. Пока я подходила к другим — они, может, и косились, но ставили подпись и забывали. Здесь же, из-за этого дешёвого спектакля их «короля», я мгновенно превратилась в главную помеху, в объект всеобщего внимания. В виновницу того, что его величество потревожили.
Во мне поднялась волна недоумения и досады. Какой же он... дебил? Это что за цирк?
Не выдержала и спросила, не скрывая раздражения в голосе:
— Не поняла?
__________________
Завтра продолжим
Глава 7 Свята
Погружение в главу на 100%! 🎧
Чтобы прочувствовать всю гамму эмоций, поставьте один из этих треков:
Indila - Love Story (Afro Soul Cover)
Adele & Indila | Afro Soul Mashup ( Mansur )
____________________________
— Бесит, — наконец проговорил Сава, когда успокоился и его усмешка погасла, растворившись в холодной, неподвижности лица.
Он вернул себе лицо — то самое, с которого слезла маска развлекающегося барчука, осталась лишь скучающая, но живая опасность.
Зимин уперся локтями в стол и пода́лся вперёд. Даже в таком положении, когда я смотрю на него сверху вниз, он похож на дракона, свернувшегося перед прыжком.
— А я тебя запомнил. Ты ещё не поняла, да, рыжая?
Его голос был тихим, почти интимным. Я невольно перевела взгляд на его свиту. И почувствовала, как по спине, пополз ледяной, липкий холод. Они замерли. Уголки их губ задёргались, вытягиваясь в хищные, голодные, презрительные улыбки.
И тут он щёлкнул пальцами у меня прямо перед лицом. Резкий, сухой звук, заставивший вздрогнуть. И неожиданно, нараспев, с театральной гадливостью, произнёс:
— Хитрая рыжая, играла в игру…
— Подпись. Поставь, пожалуйста. - Резко оборвала его.
Больше я не желала ничего говорить. Слова казались теперь нелепыми и беспомощными. Всё, что было внутри — сжалось в тугой, раскалённый клубок злости.
Этот идиот не взял планшет. Вместо этого он прислонил свой указательный палец к губам — изящный, театральный жест, полный преувеличенной задумчивости. Молчание. И оно сработало. Вся столовая замерла в ожидании продолжения спектакля. Его палец у губ был не просьбой, а приказом: «Замолчи и слушай, как я буду тебя развлекать».
И он продолжил, нараспев, смакуя каждую рифму:
— Рыжая затеяла лисью игру —Подползти к королю, слизать позолоту.
На последнем слове, на этом грязном, влажном «слизать», его рука опустилась. Не случайно. Демонстративно, пошло и отвратительно, он схватился за ширинку своих обтягивающих синих джинс, поправляя её — а точнее, не поправляя, а нарочито обхватывая ладонью и пальцами ту самую явную, напряжённую выпуклость, которая у него там выделялась под тканью. Жест был настолько откровенным, настолько унизительно-сексуализированным, что у меня перехватило дыхание. А лицо вспыхнуло огнём — не стыда, а чистой, ярости. Жар разлился по щекам, шее, залил уши, и в этом пылающем лице мои глаза, наверное, казались двумя кусками льда.
И все вокруг — ржали. Громко, животно, от души. Его свита, соседние столики, вся эта сборище. Сам Сава, откинувшись на спинку стула, хохотал, довольный эффектом. Потом он обернулся к своим, размашисто жестикулируя, играя на публику:
— Охуеть, слышали? Это как-то само из меня выходит, ахах-ха-ха! — похвастался он, и в его голосе звенела неподдельная, нарциссическая радость. Он хвастался своей тупейшей «импровизацией» этим придуркам, таким же, как он, которые тут же подхватили, захлёбываясь от восторга: «Круто!», «Снег, ты гений!», «В натуре!».
Мерзость. Густая, липкая, как смола. Она висела в воздухе. И он был её источником. Этот красивый, отполированный ублюдок. В этот момент я поняла, что он даже хуже, чем я думала. Хуже, потому что его жестокость была артистичной. Он наслаждался.
Я делаю шаг назад. В горле стоит колючий ком — из страха, унижения и дикой, невысказанной злости. Сглотнуть его невозможно. Он царапает изнутри, требуя выхода. «Умри или говори.»
И я выбираю говорить. Тихо и спокойно.
— Зимин. Даже в самом дешёвом ночном клубе, после десятой рюмки, такой жест считают признаком отбитого интеллекта. А в университетской столовой это… — я на секунду подбираю слово, — диагноз. Социальный аутизм, осложнённый манией величия. Тебе не подпись нужна, а санитар с уколом. Или, как минимум, нянечка, чтобы объяснила, где тут туалет для таких демонстраций.
Смех оборвался. Его друзья смотрят то на меня, то на Саву. На его красивом, всегда насмешливом лице — ни капли гнева. Только чистое, необработанное удивление.