— Че она сейчас сказала? — пробубнил один из парней рядом, тупо моргая. Будто и вправду не понял ни единого слова.
— Ого... — тихо свистит Зимин. — Вот это её реально вынесло, да? — Он обводит взглядом притихших друзей. — Прям принципиально. До слёз обиделась, что я с ней поиграть не захотел... Молодец, артистично! Почти поверил, что ты не из-за моего члена здесь! Почти! — Он передразнивает мой тон, делая его тонким и плаксивым, и снова хмыкает. — Ладно, побегает ещё. Такие всегда возвращаются.
И тут его тон меняется. Максимально. Обрывается. Все напускное веселье сползает с его лица, как маска. Остаётся голое, чистое раздражение и тихая, ледяная агрессия, смешанная с таким презрением, что по спине пробегает мурашки.
— Только уже ползком, — добавляет он другим голосом. Тёмным. Ниже. От этого нового тембра, который так резко прорезал воздух, становится физически страшно. Не по себе. Холодок страха, который я думала, что победила, возвращается и сжимает горло.
Я дура. Полная и абсолютная дура. Что я делаю? С кем я говорю? Я что, совсем забыла, с каким психом-садистом сейчас спорю? С тем ублюдком, который чуть не выколол глаз Чернову? На мгновение я, как глупая, наивная лунатичка, представила себе Чернова. Вот он бы сейчас… Он бы точно за меня заступился. Встал бы между мной и этим монстром своим здоровенным телом и той тихой, смертельной угрозой, которую он излучает. Да, он грубый и опасный. Но его опасность… она какая-то честная. Примитивная. А не вот эта, вывернутая наизнанку, артистичная жестокость Зимина.
«Мечтать не вредно, Свят.» Чернова здесь нет. Никого нет. Только я. И он. И его сворка, которая уже не смеётся, а замерла.
Я не повышаю голос. Не стараюсь казаться дерзкой или крутой. Я просто смотрю на него и говорю тем же тихим, ровным тоном, каким говорила с самого начала.
— Знаешь что, — говорю, почти с сожалением, понимая, что пора заканчивать, — Удачи тебе объяснять декану, почему ты единственный, кто её не поставил. Из «принципа». Или из-за того, что твои руки были заняты другим.
Я разворачиваюсь и ухожу. Не с вызовом. Не с гордо поднятой головой. Просто ухожу, потому что разговор окончен.
Сделала два шага. И тут мне в спину, громко и нарочито, ударили его слова. Он не просто кричал. Он читал. Читал своим гнусавым, похабным речитативом, пытаясь изобразить что-то вроде репа, но получались лишь убогие, деградирующие рифмы:
— Эй, Рыжая, стоп! Дай закончу!
Мой ты ред флаг! Будь цвет волос твой иной…
Я б тебя выеб на спор за один присест, сука, давай, не вой!
Запомни на век — твой максимум, детка,
Пальцы в темноте да чужой член в рот.
Мечтая, как кто-то другой тебя, рыжую, наконец-то раздвинет на два.
Потому что твой ген — это сплошной приговор!
Ты не в моём вкусе, честно,
Рыжий — это знак беды, известно.
Не хочу грубить, но уйди —
Твой цвет для спермы слишком яркий, погляди.
Будь ты блондинкой...Может, был бы шанс.
А так — никакого, детка, продолжения.
Он закончил на громкой, надрывной ноте, явно довольный своей «импровизацией». Его друзья взорвались диким, согласным хохотом, выкрикивая одобрения: «Да, Сава, жги!», «В натуре ред флаг!», «Рыжая — приговор, ахаха!».
Их хохот, злой и животный, впивался в спину. Каждая его дурацкая рифма была не просто оскорблением. Он пытался сделать из меня шутку, которую будут помнить и обсуждать ещё долго.
К моменту, когда его убогая, похабная песня стихла, я уже была у выхода из столовой. Замерла, вцепившись в планшет. И обернулась. Почему-то обернулась.
Слезы, внезапные и предательские, навернулись и обожгли глаза, застилая всё расплывчатой пеленой. Я видела столовую через эту водяную плёнку. Всё ещё полную людей. И все они смотрели на меня. Десятки глаз. С любопытством, с жалостью, с откровенным злорадством.
Я перевела этот мокрый, нечёткий взгляд на тот стол. На ту ублюдскую компашку во главе с главным ублюдком. Они всё ещё ржали, но уже не в мою сторону. Они ржали друг над другом, хлопали Зимина по плечу, празднуя его «победу». Только на мгновение — может, это мне показалось, потому что я тут же отвела глаза, — я заметила его девушку. Ту самую, с белыми волосами. Она не смеялась. Она смотрела прямо на меня. И в её взгляде не было ни смеха, ни злорадства. Там было ледяное, чистое презрение.
Я рванула с места, вбежала в пустой, прохладный коридор. И только тут, вдали от всех этих глаз, позволила одной-единственной, горячей и крупной слезе скатиться по щеке. Я грубо стёрла её тыльной стороной ладони, оставив на коже соляной ожог. И побежала.