Неужели он всерьёз думает, что я сделаю это? Что я, как все эти куклы из его свиты, готова перекрашиваться по приказу, лишь бы обратить на себя внимание этого самовлюблённого ублюдка? Он что, принял мой страх и ярость за какую-то дешёвую игру? Сволочь. Омерзительная, отполированная сволочь.
Кутаясь в куртку теплее, я дошла до остановки. Благо, автобус подъехал почти сразу. Через десять минут я уже выходила у своего общежития. Единственное, за что можно было зацепиться в этом дне, — это то, что общежитие студентам МИРЭКа выделили действительно достойное. Не ветхий барак, как я боялась, а современное, уютное здание. В подъезде пахло свежими моющими средствами и сладковатым ароматом выпечки из соседнего магазинчика пекарни.
В фойе на первом этаже стояли мягкие диванчики, горел большой телевизор с новостями. Дежурный за окошком, мужчина средних лет, лишь кивнул мне, не задавая лишних вопросов — я прошла по пропуску через турникет. Тишина. Благословенная, ничем не нарушаемая тишина.
Наша комната с Ликой на третьем этаже была просторной, со свежим ремонтом, двумя отдельными кроватями и своим санузлом — белым, чистым, пахнущим свежестью. Роскошь по меркам Светлогорска.
Сил едва хватило, чтобы вскипятить воду и заварить чай. Есть не хотелось, но я заставила себя съесть пару печений — иначе совсем рухну. Потом просто плюхнулась на кровать, натянула одеяло с головой и провалилась в сон — тревожный, горячий, где чёрный автомобиль давил на меня, а чей-то голос нараспев твердил про «ред флаг» и яркий цвет для спермы.
Проснулась от звука открывающейся двери.
— Боже, Свята! Ты как?
Я приподняла голову. В дверях стояла Лика с двумя бумажными стаканчиками в руках.
— Тебя не было на парах. И… Черт возьми, это не важно. Я видела тот ужас, что произошел с тобой в столовой.
От её слов я окончательно села на кровать. Голова была тяжёлой, в теле ощущалась горячая разбитость — температура явно была. Но сон, хоть и тревожный, немного восстановил силы.
— Похоже, приболела, — промычала я хриплым от сна голосом.
Лика встревоженно присела на край моей кровати и протянула стаканчик.
— Ничего, переживу. Как-нибудь. Спасибо, — я взяла тёплый стаканчик. Пахло какао.
— Ой, да не за что! Я тебе ещё принесла булочку из столовой. Думала, ты не ела. — Она протянула бумажный пакетик, от которого потянуло сладкой ванилью.
Я уже хотела взять булочку, как заметила её взгляд. Он был не просто встревоженным — в нём читался панический ужас.
— Лика? Что-то ещё?
Она закусила губу, её пальцы нервно забарабанили по стаканчику.
— Свята… там… видишь ли… — она потянулась за своим телефоном на столе, затем резко передумала и схватила мою руку. — Кто-то… кто-то снимал. Не с их стола. Со стороны. И выложил отрывок. Тот, где он… этот свой «рэп» читал.
В глазах у неё стояли настоящие слёзы. Не от жалости — от шока за меня.
— Ролик уже… он быстро расходится. Во всех студенческих чатах. Все в шоке. Комментируют. Обсуждают.
Сначала я её просто не поняла. Словно её речь долетала до меня сквозь толстое стекло. Потом смысл ударил, ледяной и тяжёлой волной. Снимали. Выложили. Все видели. Все обсуждают.
«За что?» — пронеслось в голове бессильной, детской мыслью. Господи, за что я такая невезучая? Нельзя было просто тихо прийти, учиться и выживать? Нужно было обязательно стать всеинститутским посмешищем? Вселенской мишенью для отработки чьего-то больного, нарциссического юмора?
И тут же, из самых тёмных глубин, выполз, как ядовитая змея, тихий, знакомый голос. Голос бабушки:«Это наша участь, внучка. Женщины нашего рода прокляты. Ярких, умных, не таких — ненавидят и выставляют на позор. Так было всегда».
Нет. Нет, я не верю в эту чушь. Это не проклятие. Это просто подлая, грязная случайность и наличие рядом законченного подонка.
— Боже, нет, — выдохнула я, — Только не это.
Я почувствовала, как горячая волна стыда и ярости накрывает с головой, смывая даже ощущение болезни. Меня выставили на всеобщее обозрение.
— Свята, я в шоке. Вообще от происходящего, — прошептала Лика, сжимая мой локоть.
Я отпила глоток какао. Оно было сладким и пресным одновременно.
— Я просто очень везучая, — сказала я наконец, и в моём голосе прозвучала не горькая ирония, а что-то худшее — пустота и принятие. Та самая везучесть, что преследует меня с рождения. Везучесть на боль, на унижение, на то, чтобы быть гвоздём, по которому все рано или поздно бьют.
Лика трясущимися руками скинула с себя куртку и бросила её на стул, торопливо уткнувшись в телефон.
— Господи, Свята, смотри… — её голос сорвался. — Уже больше десяти тысяч просмотров.