Надо будет поговорить с деканом. Объяснить, что я не могу быть настолько занятой побочными поручениями. Может, стоит рассказать ему про фонды? Или даже... про брата? Чтобы он понял, почему для меня это так важно. Конечно стоит! Хотя страшно. Слишком личное.
С этими мыслями я вышла из корпуса и, пристроившись на холодной скамейке в сквере, стала набирать маму. Мы созваниваемся каждый день, несколько раз. Говорим по видео, я вижу брата и бабушку. Это мой якорь. Но сегодня в голосе у меня будет тревога. Мне нужно выяснить, зачем приходил Егор. И сказать маме, чтобы больше его не пускала. Никогда. Даже на порог.
_______________
Спасибо вам большое за заинтересованность в этой истории. сегодня была маленькая глава, но после нее начнется все самое интересное )
Глава 10 Свята
Я думала, защита дипломов — это скучно.
Тихие аудитории, бормочущие преподаватели, скрип стульев и запах старой бумаги.
Я ошиблась.
Здесь, в МИРЭКе, даже диплом защищают так, будто выходят на красную дорожку.
Главный зал сиял. Хрустальные люстры, отражались в полированном паркете. Кулисы из тяжёлого бархата. Сцена, оборудованная так, что хоть «Оскар» вручай.
Я стояла у левой кулисы с планшетом, пришитая к этому мероприятию должностью «помощник организатора» — девочка на побегушках.
— Осокина, проверь микрофон у четвёртого стола!
— Осокина, программы заказали? Там опять типография напутала с вёрсткой!
— Свята, милая, принеси воды членам комиссии, только не холодной, у Аркадия Львовича горло…
Я бегала. Носилась. Разруливала.
Происходящее на сцене не имело к науке никакого отношения.
Парень с фамилией, которая висела на корпусе экономического, вычитывал доклад с экрана телефона, запнулся на слове «инфляция» и победно улыбнулся в зал. Ему захлопали.
Девушка в платье, которое стоило наверное как моя годовая стипендия, полчаса рассказывала про «оптимизацию бизнес-процессов», ни разу не открыв рот — она просто шевелила губами под запись, пущенную через невидимый наушник.
Преподаватели кивали. Родители сияли.
Это был не экзамен. Это была ярмарка тщеславия.
Я поймала взгляд декана Грошева. Он стоял у противоположной кулисы, в пиджаке цвета фуксии и с бабочкой в горох, и выглядел так, будто задумал повеситься прямо на этом бархатном занавесе.
Увидел меня — едва заметно закатил глаза.
«Я знаю, — говорил этот взгляд. — Но кормить семью надо».
Я кивнула и понесла воду членам комиссии.
А потом в зале что-то изменилось.
Не звук. Не свет. Воздух. Я обернулась.
Они вошли почти одновременно. С разных сторон зала. Словно два полюса, которые никогда не сойдутся, но вечно притягивают взгляд.
Сава Зимин.
На нём был идеальный тёмно-синий костюм. Дорогая ткань, безупречная посадка, запонки, которые ловили свет и разбрасывали его мелкими зайчиками. Волосы уложены — та самая холодная платина, от которой у половины женского состава института подкашивались колени.
Но сквозь эту безупречность всё равно проступало — другое.
Татуировки. Они не прятались под тканью, они угадывались. Тёмные узоры на шее, на запястьях, уходящие под воротник. Костюм сидел идеально, но не мог скрыть того, что под ним — не мальчик с дипломом, а зверь, которого нарядили на выход.
Сава шёл к своему месту в первом ряду, и каждое его движение было ленивым, плавным, опасным. Он знал, что на него смотрят. Ему было плевать.
Демьян Чернов появился с другой стороны.
Чёрный костюм. Чёрная рубашка. Чёрный галстук, затянутый так туго, что, кажется, душил. Но Демьяну было всё равно. Он нёс свою темноту как броню.
Ни улыбки. Ни приветствия. Ни взгляда по сторонам.
Он сел в последний ряд, в тень колонны, и замер. Охрана — двое крупных мужчин у входа — синхронно сместилась ближе к его сектору.
Я перевела взгляд в другую сторону.
Там, в первом ряду, в кресле с высокой спинкой, сидел мужчина.
Он был красив. Не той молодой, дерзкой красотой, которой обладал Сава, — другой. Зрелой, отточенной, холодной. Светлые волосы, идеально уложенные, серебро на висках. Костюм сидел так, будто его пришивали прямо на тело. Лицо — ни одной лишней эмоции.
Назар Савельевич Зимин.
Теперь я поняла, в кого пошёл Сава.
Но контраст между ними был разрушающим.
Отец смотрел на сына так, словно тот явился на бал в мусорном баке. В его взгляде не было гордости. Только брезгливость. Холодная, брезгливая усталость человека, который давно разочаровался в своём наследнике и просто дожидается, когда тот перестанет позорить фамилию.