А Сава…
Сава сидел, откинувшись на спинку кресла, и ухмылялся.
Он чувствовал этот взгляд. Будто он знал, что отец его ненавидит. И ему было весело.
Я сглотнула комок в горле.
— Красивые, да? — шепнула Лика, подкравшись сзади. — Я сейчас умру. Один в чёрном, другой в синем, и все, мои будущие мужья.
— У тебя их будет восемь, — машинально ответила я, не отрывая взгляда от первого ряда.
— Ну, этих хотя бы в первый день разведу, — фыркнула Лика. — Слушай, а ты заметила охрану?
Я кивнула.
— У каждого своя. Стоят как две армии перед войной. Ещё немного, и начнут кидаться программами. Это отцы постарались, — Лика понизила голос. — Говорят, Назар Зимин лично приставил людей к сыну. Чтобы Демон не подошёл ближе чем на десять метров. А Чернов-старший в ответ своих прислал. Такой… паритет.
— Паритет, — повторила я.
Смешно. Я снова посмотрела на Саву. Он сидел, расслабленный, почти развалившись в кресле. Закинул ногу на ногу, поправил манжету. Красивый. Наглый.
— Свята! — зашипела гарнитура голосом помощницы Грошева. — Ты где? У Чернова через два выхода, проверь, что презентация загрузилась, у него всё чёрное, мы ничего не видим!
Я выдохнула, встряхнулась и побежала.
Хорошо. Работа. Работа спасает.
Объявили Чернова.
Я замерла у монитора, делая вид, что проверяю звук. На самом деле — просто смотрела.
Он поднимался на сцену, и это было странное зрелище.
Демьян Чернов, который в коридорах занимал столько пространства, что воздух кончался, — здесь, на огромной сцене, вдруг показался неуместным. Слишком большой. Слишком тяжёлый.
Он шёл, и каждый шаг отдавался глухим стуком в паркете. Костюм сидел идеально — чёрный, строгий, без единой складки. Но чувствовалось: эта одежда ему не своя. Он в ней как медведь, которого засунули в смокинг и вывели в свет.
Демьян встал за трибуну.
И трибуна стала маленькой.
Его пальцы легли на края — и пластик жалобно скрипнул. Он отодвинул микрофон чуть дальше, потому что иначе пришлось бы наклоняться, а Демьян Чернов, видимо, не наклонялся ни перед кем.
— Э-э…
Тишина в зале стала густой.
Этот звук. Это короткое, сбитое «э-э». Его произнёс человек, который в драке способен проломить стену, — и вдруг запнулся о микрофон.
Демьян переступил с ноги на ногу.
В его руках не было планшета. Ни телефона, ни умных часов, ни наушника в ухе, куда опытные мажоры шептали ответы. Ничего.
Только скомканные листочки. Бумага, мятая, явно много раз перечитанная, сложенная вчетверо, не помещалась в ладони и торчала неровным краем.
Он развернул их. Помял край большим пальцем. Выдохнул.
И начал.
— Тема моей выпускной квалификационной работы… — голос чуть ниже, чем обычно, но всё тот же, густой, обволакивающий, с хрипотцой. — …«Оптимизация логистических потоков в условиях нестабильности внешней среды».
Я моргнула.
Что?
Нет, серьёзно. От парня с татуировками и с такой репутацией, я ожидала чего угодно. Голливудских проектов. IT-стартапа. Бизнеса на грани фола.
А он читал про грузоперевозки.
Демьян говорил. Сначала запинаясь, проглатывая окончания, то и дело поправляя листочки, которые норовили свернуться обратно в трубочку. Он не смотрел в зал. Смотрел в бумагу. Иногда — в точку над головами зрителей, куда-то в люстру.
Но смысл… смысл был.
Я вслушалась.
Он не просто пересказывал учебник. Он предлагал схему. Цифры. Расчёты. Риски. Он знал, о чём говорит, — не потому что выучил, а потому что понимал.
Это было… неидеально.
Речь сбивалась. Паузы затягивались. Он дважды поправил галстук, словно тот душил его физически, и один раз так сжал трибуну, что мне показалось — сейчас хрустнет дерево.
Но это было честно.
Никакой записи. Никакой актёрской игры. Никакой фальши.
Просто огромный, неловкий, страшно сильный парень, который боится сцены — но выходит и делает, потому что надо.
Я смотрела на его пальцы, сминающие край листка, и вдруг поймала себя на мысли:
Ему никто не помогал.
Ни репетиторов, ни спичрайтеров, ни отцовской свиты, которая нашёптывает ответы. Он сам. Всё сам.
— …таким образом, предлагаемая модель позволяет сократить издержки на четырнадцать процентов, — Демьян поднял глаза от бумаги. — Это… я посчитал. На реальных данных.
Он замолчал.
В зале повисла тишина, та, когда люди думают.