Кто-то из комиссии кашлянул. Профессор с седой бородой снял очки, протёр их и снова надел, глядя на сцену уже по-другому.
— Вопросы будут? — спросил Демьян.
Голос чуть сел. Он откашлялся в кулак.
Я смотрела на него и чувствовала странное, неуместное, злое уважение.
Он не пытался быть тем, кем не был. Не надевал маску успешного мажора. Вышел таким, какой есть: неловкий, огромный, страшно талантливый в том, что ему действительно интересно.
— Спасибо, — сказал Демьян в микрофон.
И, скомкав листочки в кулаке, сошёл со сцены.
Объявили Зимина.
Я не хотела смотреть. Правда. Мне было достаточно Демьяна, его мятого листочка и того странного, горького уважения, которое застряло где-то под рёбрами.
Назар Савельевич Зимин, который до этого сидел как мраморное изваяние, напрягся. Чуть заметно. Руки, до этого спокойно лежавшие на подлокотниках, медленно переплелись на груди.
Он смотрел на сцену так, будто ждал: сейчас его сын опозорит фамилию. Снова. Как всегда.
А Сава… Сава вышел. И я перестала дышать.
Не потому что он был красив — хотя да, чёрт возьми, в этом тёмно-синем костюме, при идеальном свете, с этой холодной платиной волос он выглядел как падший ангел, которого зачем-то нарядили на бал.
А потому что он был собран.
Ни тени той наглой, развязной ухмылки, которую я ненавидела. Ни намёка на ленивую, расслабленную позу. Ни кокетства, ни игры на публику.
Он подошёл к трибуне и взялся за неё обеими руками. Сильно. Жёстко.
И посмотрел прямо на отца.
Это был не взгляд сына, ищущего одобрения.
Это был взгляд человека, который говорит: «Смотри. И запоминай. Потому что второй раз такой возможности у тебя не будет».
— Тема моей выпускной квалификационной работы, — начал Сава.
И у меня челюсть отвалилась. Голос. Это был не тот Сава, который ржал в столовой и читал грязные рифмы про «ред флаг».
Это был голос диктора. Глубокий, чистый, идеально поставленный. Ни хрипа, ни запинки, ни этого вечного «э-э», которым грешили даже отличники.
Он говорил без бумажек. Без планшета. Без наушника. Без суфлёра.
Он просто… знал.
— …разработка адаптивной модели кредитования социально значимых проектов малого бизнеса в регионах с низкой инвестиционной привлекательностью.
Я моргнула.
Что.
Он говорил о деньгах. О банках. О людях, которые хотят открыть своё дело, но не могут, потому что живут не в Москве и не в Питере, а в какой-нибудь дыре, где банки дают кредиты только под залог квартиры, которой нет.
Он говорил о реальных проблемах.
— Существующая система оценивает заёмщика по формальным признакам: наличие залога, поручителей, кредитной истории. Но в регионах с низкой плотностью населения эти критерии отсекают до шестидесяти процентов потенциально успешных предпринимателей, — Сава сделал паузу. — Я предлагаю модель, где ключевым критерием становится экономический потенциал бизнес-идеи, а не наличие у заявителя московской прописки или трёхкомнатной квартиры в наследство.
Я смотрела на него и не узнавала.
Этот человек передо мной разбирался в том, о чём говорил. Он не заучил текст — он его прожил. Цифры ложились в расчёты, расчёты — в выводы, выводы — в готовую, работающую схему.
Он говорил двадцать минут. Без остановки. Без запинки.
К концу его голос начал заметно садиться — он слишком много говорил, слишком быстро, слишком плотно, словно боялся, что его прервут, не дадут договорить, заткну́т.
Но он договорил.
— …таким образом, предложенная модель позволяет увеличить количество одобренных заявок на двадцать три процента без увеличения рисков невозврата. — Он поднял глаза от трибуны. Впервые за всё время посмотрел не на отца, а в зал. — Это не теория. Я считал на реальных данных по трём областям Центрального федерального округа. Работает.
Тишина.
А потом — шквал.
Профессор с седой бородой, который ещё пять минут назад смотрел на Демьяна с новым интересом, сейчас откинулся на спинку кресла и медленно, очень медленно, зааплодировал первым.
К нему присоединились другие члены комиссии. Потом — преподаватели. Потом — студенты. Зал взорвался. Я не верила своим глазам.
Сава Зимин, который для меня был воплощением всего пустого, показного, фальшивого, — он сделал это. Он вышел и доказал, что он не просто кошелёк на ножках. Что в этой светловолосой голове есть не только рифмы про «рыжий — цвет для спермы», но и мозг. Живой, острый, работающий.
Я смотрела на Назара Савельевича.
Он не аплодировал. Руки по-прежнему скрещены на груди. Лицо — каменная маска.
Сава тоже смотрел на отца.
Долго. Тяжело. А потом…