— Представляете? Самая умная девочка школы, которая всех учителей по уму переиграла, вздыхает по мне. А знаешь, Светка, что я тебе скажу? Ты мне не пара. Ум, это, конечно, мило. Но скучно. И выглядишь ты… как тряпка. В этой самоделке.
Хохот. Кристина уже достала телефон. «Снимай, снимай!»
— Давай сделаем красиво, — Егор встал, потянул меня за руку так резко, что сустав хрустнул. Я, ошеломлённая, поднялась. — Встань тут. На фоне гаражей. Будешь как модель. Для умных.
Толчок был резким, в спину. Я споткнулась о разбитую бутылку, упала на колени. Асфальт вгрызся в кожу. Платье, порвалось с противным, хлёстким звуком.
— Ой, прости, — сказал Егор, не скрывая широкой, довольной улыбки. — Не удержал. Ну, вставай, модель. Покажи класс.
Руки дрожали. Я пыталась встать, но кто-то сзади — Алина — толкнул меня снова, уже между лопаток. Я ударилась лицом о ржавую, шершавую стену гаража. В ушах зазвенело.
— Смотрите, как грациозно! — визжала Кристина за кадром. — Прямо балерина! Талант!
Слёзы жгли глаза, смешиваясь с пылью и унижением. Я подняла голову, ища взгляда Егора в последний раз. Искала хоть искру стыда, сожаления, понимания, что зашёл слишком далеко. Он смотрел на меня сверху вниз, жуя жвачку, с тем же отрешённым, как и все. Я была не человеком. Я была мячом, который нужно было забить в ворота ради потехи.
— Всё, хватит, — наконец бросил он, когда слёзы потекли по моему лицу уже ручьём, смывая последние остатки достоинства. — Надоела. Иди уже, ботаничка. И не забудь, если кому слово скажешь, видео будет в каждом паблике. Тебе же хуже.
Я ушла. Не бежала — шла, ощущая каждый острый камень под тонкой подошвой туфель. Платье было испачкано в грязи и машинном масле, колено сочилось кровью, смешанной с пылью. Но это была ерунда. Больнее всего было внутри — там, где он своими ложными знаками внимания выманил наружу моё доверие, мою глупую, девчачью надежду, и растоптал её на глазах у всех. Он не просто посмеялся. Он взял самое хрупкое, что у меня тогда было, и разбил об асфальт.
На следующий день видео не выложили. Видимо, пожалели. Или просто забыли, переключившись на новые развлечения. Для них это была минутная забава, один из многих эпизодов тупого вечера. Для меня — окончательный приговор. Себе.
Я смотрела в потрескавшееся зеркало в ванной, отмывая ссадины и пытаясь отстирать пятно машинного масла на подоле платья. «Как тряпка». Его слова жгли сильнее йода. Он был прав. Я была тряпкой. Безвольной, молчаливой, странной. Кому я вообще могла понравиться? С моей нелепой внешностью, которая никому здесь не была нужна, с этой дурацкой неспособностью вписаться, поддержать разговор, пошутить громко, как все. Я не умела даже слов найти, чтобы защитить себя. Только молчать, краснеть и надеяться, что тебя не заметят. «Наивная дура. Доверчивая дура.» Разве нормальный парень, сильный, уверенный, может захотеть рядом с собой такое?
Этот вечер не сделал меня сильнее. Он раздавил последнюю хрупкую скорлупку детской веры — в доброту, в справедливость, в то, что можно просто кому-то понравиться. Я разочаровалась не в людях. Я разочаровалась в себе.
И из этой чёрной, липкой ямы, выползло единственное ясное, ледяное решение. Нужно уходить. Не чтобы стать валькирией и мстить. А чтобы исчезнуть. Чтобы стереть саму возможность такого унижения. И забрать отсюда Степу, маму, бабушку. Вырвать их из этого болота.
***
Степа пошевелил мизинцем снова.
— Свята? Ты как будто не здесь.
Я вздрогнула, вернувшись в комнату с серыми стенами и запахом лекарств. В руке телефон всё ещё показывало сообщение Егора.
— Я здесь, — прошептала я, стирая сообщение не глядя. — Всегда здесь.
В соседней комнате зазвенела посуда — мама моет тарелки. Слышно, как она дышит ртом, устало, шумно. Бабушка в своей комнате тихо молится, бусинки четок постукивают о дерево.
Я подошла к маленькому зеркалу над комодом брата. В нём отразилось то, что бабушка называла «родовой отметиной», «проклятьем Маковки». Я ненавидела это лицо.
Огненно-рыжие, неестественно густые волосы, которые даже в тугом, строгом плетении, которому научила меня бабушка, казалось, вот-вот вырвутся и вспыхнут.
В детстве она заматывала мне голову платками, как старухе. Светло-голубые глаза, слишком большие, слишком яркие, словно они светятся изнутри, выдавая все мысли.
Бабушка однажды принесла мне очки с простыми стёклами, умоляла носить: «Спрячь, внучка, спрячь, чтоб не сглазили, чтоб не заметили».
Я разбила их.