— Спасибо, — сказал он в микрофон.
Лика ткнула меня локтем в бок.
— У тебя челюсть на полу, — шепнула она. — Закрой рот.
Я захлопнула рот.
— …ничего не понимаю, — выдохнула я.
— А что тут понимать? — Лика пожала плечами. — Просто у королей бывают дни, когда они снимают короны. И становятся людьми.
А потом Сава наклонился к микрофону.
И всё сломал.
— Это была моя мама, — сказал он.
Пауза.
Он говорил это в микрофон. Спокойно. Даже весело.
— Она учила меня считать деньги, когда я ещё в школу не пошёл. Не потому что хотела вырастить банкира. А потому что сама выросла в семье, где копейку считали два раза. И всё равно не досчитывались.
В зале стало тихо.
— Моя модель, — продолжил Сава, — не сделает никого миллиардером. Но она, блядь, поможет какому-нибудь мужику из Твери открыть пекарню и не брать кредит под тридцать процентов у местного бандита. И его дети, может быть, будут ходить к платным врачам. А не ждать в очереди.
Он улыбнулся.
Широко, открыто, совершенно безумно.
— Поэтому спасибо за внимание. Идите нахуй.
Он сказал это так ласково, будто пожелал всем доброго утра.
Профессор с седой бородой закрыл рот. Председатель комиссии схватился за сердце. Кто-то из преподавательниц всхлипнул то ли от смеха, то ли от ужаса.
А Сава… Сава вдруг изменился.
Это произошло за секунду. Плечи, которые держали идеально прямую линию, вдруг обмякли. Спина, которая час назад была струной, — ссутулилась. Он отступил от трибуны на шаг, сунул руки в карманы брюк и скривился.
— Ладно, бывайте, — бросил он уже другим голосом.
Тем самым. Гнусавым, нарочито-раздолбайским, с интонациями местного алкаша у ларька.
— Чего вылупились? Диплом я защитил, валите нахуй, у меня ещё вечеринка.
Он махнул рукой — расслабленно, лениво, пошло — и, насвистывая какую-то дурацкую мелодию, пошёл со сцены. Костюм сидел идеально. Причёска — ни волоска не выбилось.
Назар Савельевич Зимин медленно поднялся с кресла.
Он посмотрел на сцену, где уже никого не было, потом куда-то в сторону выхода.
И вышел, не сказав ни слова.
…
Глава 11 Свята
Фуршетный зал сиял.
Я ненавидела это слово, но другого не подобрать. Хрусталь, позолота, белоснежные скатерти. Шампанское пузырилось в тонких бокалах, сырная нарезка лежала идеальными полумесяцами, и всё это пахло деньгами.
А я стояла у края этого великолепия и чувствовала себя мухой, случайно залетевшей в витрину «Эрмитажа».
Юбка душила. Чёрный карандаш, чуть ниже колена, сзади небольшой разрез — чтобы можно было ходить. Но кого я обманываю? Я всё равно семенила.
Блузка узкая. Белая, шёлковая, с воротником-стойкой. Ткань натягивалась на груди так, что казалось — ещё немного, и пуговицы разлетятся по паркету.
Колготки. Чёрные, сорок ден. Хотя бы не телесные.
Туфли. Замша, маленький устойчивый каблук, пять сантиметров. Смешные. Для этого зала нужны шпильки и готовность умереть на них красиво.
Волосы. Проклятый хвост. Я собирала его туго, до боли в висках, до натянутой кожи у корней. Затягивала резинку в три оборота — только так этот тяжёлый, густой жгут держался.
Но он всё равно жил своей жизнью.
Рыжие пряди выбивались, падали на лицо, торчали смешными завитками у ушей. А сам хвост — толстый, плотный, как канат — при каждом шаге бил по пояснице.
Макияжа не было. Ни грамма. Только блеск для губ. Прозрачный, аптечный, за сто двадцать рублей.
Но губы всё равно выглядели так, будто я их сделала. Пухлые, чёрт бы их побрал. Я родилась с ними.
Глаза. Я снова прошла мимо зеркала. И снова отвернулась.
Потому что в этом зеркале всегда отражалось одно и то же: слишком. Слишком яркая. Слишком заметная.
— Осокина, ты как? — Лика подплыла с бокалом апельсинового сока. — Расслабься. На тебя всё равно никто не смотрит.
Я выдохнула. Слава богу.
Фуршет жил своей жизнью.
В центре зала, у высокой стойки с шампанским, стоял Назар Савельевич Зимин. Идеальный костюм. Идеальное выражение лица — никакого.
Рядом с ним, чуть поодаль, переминался с ноги на ногу Сава. Маска уже вернулась на место. Плечи расслаблены, в руке — бокал, который он даже не подносил к губам. Назар Савельевич не смотрел на сына. Сава не смотрел на отца.
В другом углу зала — Демьян Чернов. Разговаривал с пожилым профессором. Слушал, наклонив голову. Не пил. Не улыбался. Их охрана стояла по углам. А между ними — десятки гостей, профессоров, студентов, родителей.
Я прошла мимо Савы в первый раз. Он даже не повернул головы. Я прошла мимо него во второй раз. Ничего. Он даже не моргнул.
Слава богу. Слава богу. Слава богу.
Меня накрыло волной такого облегчения, что на секунду закружилась голова.