Я молчу. Смотрю на Саву.
Тот тоже слушает своего Костяна. Костян что-то бормочет ему в ухо, жестикулирует, а Сава стоит, смотрит на меня, и в его глазах — всё та же бешеная, маниакальная искра.
— ...если до твоего отца дойдёт, он с тебя шкуру спустит, — продолжает Лёха. — Ты первый нейтралитет нарушил! Первый, Демьян!
— Я знаю, — перебиваю.
Голос тихий. Ровный. Лёха затыкается.
— Хотя бы в этот день, — бормочет он уже спокойнее. — Обойдёмся без этого. Тем более перед вечеринкой. Ну нахер, Демьян. Серьёзно.
Я смотрю на Саву.
Он выплёвывает капы. Прямо в ладонь. Смотрит на них секунду, потом засовывает в карман брюк. Откидывает свою дурацкую чёлку — этим своим, пафосным движением, от которого у меня каждый раз кулаки чешутся.
И смотрит на меня. Глаза в глаза. И во мне закипает.
Это не ненависть, нет. А это — другое.
Это в крови. В каждой клетке. Это мне с младенчества досталось — смотреть на него и хотеть подойти. Врезать. Сломать. Уничтожить.
—Лёха надо договориться. О продлении нейтралитета. Внепланово. На сутки.
Лёха смотрит на меня как на самоубийцу.
— Демьян... он не согласится. Ты же понимаешь?
Понимаю.
Конечно, блядь, понимаю.
Этот сучара Сава знает правила лучше меня. Знает, что если я нарушил — значит, мне по правилам нельзя находиться там, где он. Нельзя делить территорию. Нельзя даже дышать в одном зале без согласования. А без нейтралитета — никак.
А значит — будет бойня.
Кровь. Раненые. Полиция. На следующий день — куча статей в сетях с подробностями. Красивыми, сочными, с фотками, где мы в кровище. И наши ребята, скрипя зубами, будут всё это подчищать. Заметать следы. Разруливать с ментами.
А главная хуйня — мой отец.
Он и правда с меня шкуру спустит. За то, что я хотя бы в этот день так обложался. В день защит. В день, когда спонсоры, попечители, эта мразота с деньгами, которую нельзя бесить. Он мне яйца оторвёт и в рот запихает.
И я, конечно, прекрасно понимаю, зачем этот сучара устроил всё именно сейчас.
Ростовская.
Она будет на вечеринке.
А он греет цель — заполучить малышку Настю. Не просто трахнуть и выбросить. Под венец. Все серьезно. В принципе, как и у меня.
И дело даже не в соперничестве. Не в том, что я не могу ему уступить. Дело в ней. В девчонке.
Просто потому что она — идеал.
Идеальная жена. Идеальная мать для будущего потомства. Единственная неиспорченная девушка, которую я вообще встречал в этой жизни. Родители держат её в строгих, мать их, ежовых рукавицах. Она не шлюха, не охотница, не кукла с пустыми глазами. Она — настоящая. Холодная, неприступная, чистая.
Я такую хочу себе.
Но малышке почему-то плевать на меня.
И это злит.
На удивление — злит. По-настоящему. Не как проигрыш Саве, не как удар по самолюбию. А просто — злит. Что она смотрит сквозь меня. Что я для неё — пустое место. Что она, может быть, даже не знает, как меня зовут.
— Демьян? — Лёха выдёргивает меня из мыслей. — Ты чего молчишь?
— Я слышал.
— И?
— И ничего. Понимает, что подкатывать к Королеве прямо сейчас у него не получится. Он хитрый, но не настолько, чтобы рисковать. Но я этого допустить не могу. Так что — договорись.
Лёха смотрит на меня. Долго. Тяжело.
— Демьян, ну ты реально... — он качает головой.
Киваю в сторону их кучки.
Там Костян — его очкарик мелкий, с залысинами и вечно сползающими очками — что-то жестикулирует Саве. Размахивает руками, как ветряная мельница. А Сава стоит, прислонившись к стене, и смотрит на меня.
Прямо.
Не отрываясь.
Между нами — пять метров.
Ровно пять.
Лёха и Костян подходят друг к другу. Прямо по центру. Как два петуха перед дракой. Задирают носы, расправляют плечи, надуваются.
Сейчас будут говорить от нашего имени.
В коридоре — тишина. Только их голоса, громкие, дурацкие, как у базарных бабок.
— Слышь, Костян, — Лёха начинает первый. — Есть разговор.
— О, надо же, — Костян ухмыляется. — Чернов решил поговорить? А где его знаменитое «сам разберусь»?
— Заткнись и слушай.
— Слушаю.
— Нам нужно продлить нейтралитет. Внепланово. На сутки.
Костян моргает. Поправляет очки. Снова моргает.
— Ты охренел, Лёха? Твой нарушил. Первым. Мы имеем право...
— Я знаю, что вы имеете право. Но давай по-человечески.
— И на вечеринку ваш сегодня не идёт.
Лёха замирает.