Смотрит на меня.
— Это не обсуждается, — продолжает Костян. — Ваш нарушил. Ваш и отдувается. Вечеринка — наша территория. Без вариантов.
Лёха сглатывает.
Снова смотрит на меня.
Я смотрю на Саву. Он улыбается. Криво. Медленно. Своей безумной, маньяческой улыбкой.
Он будет подходить к ней. Улыбаться. Шептать. Она, может быть, даже улыбнётся в ответ — потому что она вежливая.
А я буду сидеть в своей берлоге.
Хрен тебе, Снежок.
Женой она будет моей.
Такую нельзя выпускать.
Лёха аж закипает. Вижу, как у него желваки заходили. Он сейчас лопнет.
— Тогда без вариантов — будет бойня, — цедит он сквозь зубы. — Ты это понимаешь, Костян? Прямо здесь. Прямо сейчас. Спонсоры, полиция, статьи — всё по пизде пойдёт. И вашим, и нашим влетит.
Костян молчит.
Поправляет очки. Думает. Вижу, как у него в голове шестерёнки крутятся — просчитывает риски, варианты, последствия.
— Если только... — тянет он. — Если только до полуночи.
Лёха напрягается.
— И на Дне Рождения у Карасёвой. Чернов там быть не должен.
Я сжимаю челюсть.
Карасёва. Настя там будет. Это сто процентов. Они подруги, трутся вместе, хвостиками друг за друга бегают.
Значит, Сава продавливает своё. Хочет получить территорию без меня. Хочет подбираться к ней, пока я буду сидеть в своей берлоге и считать часы.
— Только при таких условиях, — заканчивает Костян.
Он отходит к Саве.
Лёха поворачивается ко мне. Открывает рот, чтобы что-то сказать — наверное, начать возмущаться, объяснять, какой это пиздец, как они нас нагибают...
Я просто киваю.
Один раз.
Коротко.
Лёха замирает. Смотрит на меня непонимающе.
— Согласен, — говорю я.
Лёха сглатывает. Кивает. Разворачивается и идёт обратно к Костяну.
— Идёт, — говорит Лёха. — До полуночи на вечеринке. Нейтралитет. На Дне Карасёвой Демон не присутствует.
Костян кивает. Протягивает руку.
Лёха пожимает.
Смотрится это дико. Два очкарика. Ведут за нас переговоры.
Я смотрю на Саву. Он смотрит на меня. В его глазах — усмешка. Кривая, довольная. Он знает, что продавил. Знает, что выиграл этот раунд.
Но в глубине — что-то ещё. Та же усталость. То же понимание, что кровавая бойня сейчас — это пиздец для всех. Особенно перед Ростовской.
Ему тоже не нужны трупы в коридоре.
Не сегодня.
Я отворачиваюсь.
— Лёха, пошли.
Иду к выходу.
В машине темно.
Только огни города мелькают за тонированными стёклами — жёлтые, белые, красные. Салон гудит ровно, тепло. Рядом Лёха уже полчаса молотит по телефону, разбирается с последствиями.
— ...да я сказал — упала стойка с оборудованием... нет, не спрашивай, откуда там стойка, придумай что-нибудь... да, штукатурка осыпалась, стена треснула, но это же старый корпус, мало ли... нет, Чернов там не был... я тебе русским языком говорю — стойка, блядь, упала, проводка замкнула, искры, все дела... да, испугались, разбежались, что за идиоты — не знаю, не я их нанимал... Грошеву скажешь — прорвёмся… И девчонку найди, нужно будет с ней перетереть. Свята, Осокина.
Я слушаю вполуха. Лёха — мастер затирать следы. Уже придумал какую-то херню про стойку с оборудованием, про проводку, про то, что в старой подсобке вообще всё разваливается. Главное — чтоб отца не вызвали. А отец, если и узнает, то не сразу. Завтра. Послезавтра. Если я сам приду и объясню.
Но не сегодня.
Чешу запястье.
Не глядя. Просто — привычка. Кожу где-то стянуло, что ли.
Пальцы натыкаются на что-то чужое. Ткань. Резинка.
Опускаю взгляд.
И замираю. Только сейчас заметил, и когда я ее успел натянуть?
Чёрная резинка. Плотная, тугая, та, которой она стягивала свой дурацкий хвост. Обхватывает моё запястье — и на ней… Волосы.
Целый пучок огненно-золотых, рыжих, живых волос. Прилипли к резинке, обвили её, запутались. И в темноте салона, в этом полумраке, они светятся.
Серьёзно, блядь, светятся.
Как неон. Как сигнальный огонь. Как те прожектора, которые на стройках ставят, чтоб никто не провалился.
Они чешут кожу. Касаются запястья при каждом движении машины — мягко, но настойчиво.
Рыжая.
И имя такое. Свята? Света? Какая-то дурацкая церковная херня.
Глава 14 Демьян
Особняк вспыхивает в темноте — белый, огромный, с колоннами и сотнями окон. Подъездная аллея забита техникой: фуры со светом, генераторы, автобусы для персонала. Целый лагерь посреди снегов.
Выхожу из авто. Мороз щиплет щеки, снег хрустит под ногами. Над входом светодиодные арки переливаются синим и серебром. Красиво, блядь.
Внутри тепло. Живой оркестр играет что-то тягучее, джазовое. Люстры хрустальные. Столы в белоснежных скатертях, свечи, золотые тарелки. Официанты скользят бесшумно.