Прохожу в главный зал.
Сажусь в дальнем конце, за свой стол. Тимур, Паша, ещё пара своих. Беру бокал, но не пью.
Оркестр сменяет ритм. На сцену выходят акробаты — в белом, с перьями, крутят сальто под потолком. Потом певица, длинноногая, в чёрном платье, поёт что-то про любовь. Ведущий шутит, гости хлопают.
В зале гаснет свет, вспыхивают стробоскопы. Диджей врубает басы — стены вибрируют. Танцпол заливается неоном.
И Сава — на нём.
Врывается в толпу первым. Я смотрю и чувствую, как желчь подкатывает к горлу.
Пиздец, как он танцует. Изгибается, прогибается, ведёт бёдрами — медленно, грязно, пошло. Руки скользят по собственному телу — по груди, по животу, ниже. Глаза горят, губы растянуты в безумной улыбке. На скуле ссадина, на губе запёкшаяся кровь. Разукрасил я его. Ему плевать.
Бабы липнут к нему как мухи. Трутся, хватают, смотрят с обожанием. Парни тоже. Тянут руки, смотрят голодно, пошло — будто он не человек, а кусок мяса.
А он позволяет. Вертится среди них как дешёвая шлюха. Трогает себя, даёт себя трогать. Кайфует.
Стою в стороне, прислонившись к стене. Не танцую. Никогда. Просто смотрю на это убожество. И мне противно. До рвоты. До скрежета зубов.
Музыка стихает, все рассаживаются. Главный вход распахивается — широко, плавно, будто специально для неё.
Входит Настя Ростовская.
Идёт медленно. Прямо по центру зала, между столиками — и все головы поворачиваются за ней. Высокая, статная, прямая как струна. Платье длинное, серебристо-серое, струящееся, облегает фигуру, но без вульгарности. Строго.
Рядом две подруги. Тоже красивые, в вечерних платьях. Но они тени. Фон. Главная — она.
Проходит к своему столику. Центральная вип-зона, напротив сцены. Садится, поправляет платье, поднимает глаза.
И певица будто бы набирает громкость. Будто поёт специально для неё.
Смотрю на Саву. Замер. Только что дёргался как дешёвый стриптизёр, а теперь статуя. Сидит, сжимает бокал, взгляд приклеен к ней. В глазах голод. Настоящий, звериный.
Потом встаёт. Поправляет рубашку — ту самую, мятую, с брызгами крови. Зачёсывает чёлку назад. Идёт к ней. Плавно. Уверенно.
Сжимаю челюсть.
Подходит. Настя поднимает глаза. Улыбается — холодно, вежливо, как незнакомым на светских раутах. Он что-то говорит, наклоняется к её руке, целует. Она кивает. Снова улыбается. Жестом приглашает сесть. Садится рядом.
Смотрю и чувствую, как внутри закипает чёрное, липкое, бешеное.
Подруги Насти что-то щебечут, стреляют глазами в Саву. Он само обаяние. Улыбается, шутит, наклоняется к ней ближе. А она слушает. Кивает. Смотрит на него этими холодными, прозрачными глазами — ничего не прочитать.
Не слышу, о чём говорят. Но вижу, как он подаётся вперёд. Рука ложится на стол рядом с её рукой. Близко. Слишком близко. Подзывает официанта, что-то заказывает. Для неё. Она кивает. Улыбается.
Сава жестикулирует, что-то рассказывает. Она слушает, склонив голову набок. Потом вдруг переводит взгляд — и смотрит прямо на меня. Секунда. Две. Потом отводит и снова улыбается Саве.
Сжимаю бокал — сейчас треснет.
Певица меняет ритм. Медленно. Тягуче. Что-то про снег, про ночь. Сава поднимается, протягивает руку Насте. Она принимает. Встаёт, поправляет платье — серебристое, струящееся, с открытой спиной. Идёт за ним на танцпол.
Смотрю, как танцуют. Он держит её аккуратно. Осторожно. Рука на талии — но не прикасается к голой коже, лежит поверх ткани. Дистанция — будто она хрустальная.
Этот ублюдок, который пять минут назад дёргался как дешёвая шлюха, позволял себя трогать кому попало, — сейчас само благородство. Вежливый. Почтительный. Тварь.
Что-то шепчет ей на ухо. Она кивает. Улыбается своей холодной, кукольной улыбкой. И смотрит на меня. Прямо через его плечо. Секунда. Две. Потом отводит глаза.
Моргаю. Показалось? Нет. Через минуту — снова. Поворачивает голову, смотрит в мою сторону. Встречается взглядом — и снова к нему.
Что за херня? Танцует с ним, он ей шепчет, а она смотрит на меня?
Песня заканчивается. Сава галантно целует её руку, отводит к столику.
Настроение — в минус. В ноль. В пиздец.
Иду к выходу.
Терраса. Снег. Мороз. Тишина. Здесь никого — все внутри. Только белый снег, чёрное небо и холод, от которого щиплет лёгкие. Достаю сигарету. Закуриваю.
Слышу шаги. Обернуться не успеваю — вижу отражение в стеклянной двери.
Она выходит на террасу. В том же платье — серебристом, тонком, с открытыми плечами. Без накидки. Мороз под двадцать, а она как летом. За ней, метрах в десяти, замирает фигура. Охранник. Чёрный костюм, каменное лицо. Стоит так, чтоб не видно, но чтоб видел всё.