Чернов — он младший из трёх сыновей. У него два старших брата. Я — тоже младший: у меня старший брат и сестра средняя. И нас, младших, реально воспринимали как щенков, которых надо натаскивать.
Поэтому никаких крутых частных школ. Нас засунули в специальное учреждение для сложных детей. Государственное. Там были реально строгие правила. Потому что кому нужны элитные школы, если ты должен уметь выживать?
Мы там и учились. В одном классе. За одной партой. Два злых щенка, которых посадили вместе, чтобы не дёргались. И мы сидели, тряслись от ненависти, но не кидались. Потому что если кинемся — от учителей влетит. А если от учителей влетит — отцы узнают, и тогда влетит по-настоящему.
Вот так нас воспитывали. Чтоб умели терпеть. Чтоб умели ждать. Чтоб знали: враг рядом, и это нормально.
Я помню, как мы пятилетними с сопливыми носами дрались через забор.
В шесть лет у обоих была ветрянка — так мы этой ветрянкой друг об друга тёрлись, катались по земле, пока матери не разняли.
А теперь мы взрослые. И ничего не изменилось.
За окном проплывают огни.
— Что нюхал? — голос отца режет тишину салона.
— Ничего.
— Давай показывай.
Протягиваю руку. Ладонь пустая — резинка уже высоко на запястье, под рукавом пиджака. Не заметит.
— Девчонку трогал, — говорю равнодушно. — Решил обнюхать. Запах понравился.
Он смотрит на меня пару секунд. Потом отворачивается. Отвязался. Сработало.
Машина плавно несётся по ночной Москве. За окном — снег, огни, пустые улицы.
— Выступил нормально, — говорю в пустоту.
Молчит.
— Хотя бы похвалил бы. Нет? Или для тебя это не в кайф?
Он медленно поворачивает голову. Взгляд тяжёлый.
— Ты свою работу сделал. Это твоя обязанность, а не подвиг. До июня ещё дожить надо. Экзамены, практика... Или думаешь, после этой показухи всё закончилось?
— Я ничего не думаю. Просто...
— Просто не ной. Мать бы порадовалась, но она не приехала специально, чтобы не отсвечивать.
Машина тормозит у ворот. Наш особняк — огромный, светлый, в холле горит свет. И в мамином окне на втором этаже тоже. Выхожу. Снег хрустит под ногами. Отец идёт следом, молчит, но я чувствую его за спиной — тяжёлый взгляд, вечный контроль.
Дверь открывается раньше, чем мы успеваем подойти. Мама. Стоит на пороге, кутается в шаль. Маленькая, хрупкая, миниатюрная — рядом с отцом вообще как ребёнок выглядит.
Её блонд — невероятный, пепельный, с холодным отливом. Каре, всегда аккуратно уложенное, ни волоска не выбивается. Красивая. Самая красивая.
— Мам, — подхожу, обнимаю.
Она такая тёплая. И пахнет домом — чем-то сладким, уютным, своим. Склоняюсь к ней, чувствую, как её тонкие руки обхватывают меня за талию.
— Сынок, — шепчет. — Устал? Есть хочешь?
— Нормально, мам. Всё хорошо.
— Я так переживала...
— Не надо переживать. Я как всегда был самым охуенным, всё норм.
Она отстраняется, смеется, смотрит в глаза. Гладит по щеке. Потом целует — сначала в одну щёку, потом в другую. Её губы мягкие, тёплые.
— Молодец, — улыбается. — Я горжусь тобой.
Сзади — тяжёлое дыхание. Отец. Стоит, руки в карманы пальто засунул, смотрит на нас. На неё. Взгляд — голодный, собственнический.
С того момента, как они воссоединились, он ходит за ней коршуном. Чуть ли из дома не выпускает, свою Снежинку. Чтобы нигде не светилась, ни с кем не говорила лишнего, что бы даже призраки не могли до нее дотянутся. Безумие, но им так комфортно. Пускай.
— Ладно, — отстраняюсь. — Пойду к себе. Завтра увидимся.
— Спокойной ночи, сынок, — мама улыбается.
— Мам, — оборачиваюсь уже с лестницы. — Ты офигенно выглядишь.
Она смеётся. Легко, красиво. А отец — он уже рядом с ней. Рука на талии, глаза горят. Я ещё даже на лестницу не поднялся, а он уже притягивает её к себе.
— Назар, — слышу её шёпот. — Люди же...
— Люди ушли.
Закатываю глаза. Ну пиздец. Они опять. Когда это закончится? Когда они перестанут друг друга жрать глазами на каждом углу? Они обжимаются везде. В холле, на кухне, в саду — неважно. Им плевать на прислугу, на охрану, на меня. Им вообще никто не нужен, кроме друг друга.
Поднимаюсь к себе. Захожу в спальню. Закрываю дверь.
Щелчок замка — и всё.
Стою пару секунд, прислонившись спиной к двери. Смотрю в темноту. В комнате тихо.
Потом просто... гасну.
Знаете, что никто не знает? Что когда закрывается дверь моей комнаты, я просто... гасну. Потухаю. Как ёлочная гирлянда, которую выдернули из розетки.
Вся эта хуйня — улыбки, позёрство, танцы как у дешёвой шлюхи, выкрутасы перед публикой — это маска. Для ебаной публики. Для пацанов. Для баб. Для всех.