— Ты как, в порядке? — голос у него низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. — Сильно тебя окатило?
Я открыла рот. Должна была прошептать «ничего», «всё нормально», как меня учили — извиняться, даже когда виноваты не ты. Но звук застрял в горле.
И в этот миг всё изменилось.
То, что я приняла за беспокойство в его ледяных глазах, растаяло, как дым. Вместо неё появилось что-то другое. Быстрое, как вспышка, — скука? Раздражение? А затем — полное, абсолютное, леденящее безразличие.
Он выпрямился, и теперь смотрел на меня не просто сверху вниз, а с высоты какого-то другого, недоступного мне мира. Не было ни злости, ни насмешки. Было ничего. И от этого «ничего» стало в тысячу раз страшнее.
Он вздохнул, лениво, будто ему всё это надоело ещё до начала.
— Ладно, я понял, — произнёс он, не дав мне даже доли секунды, что бы ответить, и в его голосе не было ни капли того мнимого участия. — Сделаю тебе одолжение. Завтра в это же время будь здесь. Я приеду снова. К этому времени хотя бы научись правильно драматизировать. Потренируемся, да?
На его губах появилась ухмылка. Не добрая, не злая. Это был оскал хищника.
И до меня наконец дошло. Он подумал… он решил, что я всё это подстроила? Что я стояла тут, специально ждала, чтобы какой-нибудь богач на дорогой машине обрызгал меня, как в дешёвом романтическом клише? Мысль была настолько абсурдной, настолько чудовищной, что от неё по спине побежали ледяные мурашки. Какой-то больной. Совершенно больной человек.
Он уже поворачивался, когда у меня вырвалось. Тихий, сдавленный шёпот, полный искреннего, животного ужаса и непонимания:
— Ты… ты больной?
Он замер. Повернул голову. Сначала на его идеальном лице мелькнуло искреннее удивление.А потом… он расхохотался.
Это был не просто смех. Это был громовой, безудержный хохот человека, который никогда в жизни ни перед кем не отчитывался, никого не боялся и для которого весь мир — его личная песочница.
Он смеялся так, как могут смеяться только боги или безумцы, уверенные в своей абсолютной власти.
Когда его хохот стих, он бросил на меня последний взгляд — и в нём уже не было ни капли веселья.
— Завтра здесь. В это же время, — произнес он, четко и жестко.
Потом он развернулся и пошёл к своему чёрному кораблю, оставив меня стоять в полном, оглушающем шоке. От него исходила аура «мне-на-всё-наплевать», что стало физически плохо.
Из его чёрной машины, вышла девушка. Длинные светлые волосы, безупречное лицо, наряд, от которого веяло другим миром — короткое платье и тонкая курточка, будто на дворе не февраль, а тёплый вечер.
Она даже не посмотрела на меня. Она была красивой. Очень красивой. И не пряталась, а выставляла эту красоту напоказ.
Мне вдруг дико захотелось сфотографировать её на телефон и с сарказмом отправить бабушке: «Смотри, баа, может, и у неё ведьминская кровь. Только она гораздо красивее, даже не сравнимо и она её не скрывает».
Но мысли прервало его движение. Парень подошёл к ней, молча обнял за талию, а потом грубо, почти по-хозяйски, схватил за зад. Она улыбнулась той же безупречной, пустой улыбкой, и они пошли ко входу в институт.
Я стояла, чувствуя, как грязь на штанах застывает ледяной коркой. В этом новом мире была своя иерархия: боги, их красивые спутницы и… всё остальное. Я твёрдо знала, в какую категорию попала.
Внутри институт был ещё страшнее, чем снаружи.
Высоченные белые потолки, холодный свет, блестящий пол, в котором отражались тени спешащих студентов.
Все вокруг говорили быстро, громко, смеялись — и всё это было на каком-то другом языке.
Я шла, стараясь ступать тише, чувствуя, как грязное пятно на штане будто горит, кричит обо мне. «Чужая. Нищая. Случайная».
Тревога сжимала горло. После той дикой сцены с психически больным парнем у машины это ощущение только усилилось.
Мне ещё не удалось найти свою аудиторию, как ко мне подошла женщина в строгом костюме, с планшетом в руках. Её взгляд бегло скользнул по моей куртке, но лицо осталось нейтральным.
— Свята Осокина?
Я кивнула, сердце уйдя в пятки.
— За вами. Срочно к декану Грошеву. Пойдёмте со мной.
Всё. Приехали. Щас скажут, что произошла ошибка. Что мой грант — недоразумение. Что я должна вернуться в свой Светлогорск. Это был кошмар, который я сама себе рисовала каждую ночь. От страха ноги стали ватными, а в голове гудело: «Всё кончено. Ещё даже не началось, а уже всё кончено».