Мы шли по длинному, слишком белому коридору, и я думала только об одном: как я посмотрю в глаза Степе, когда вернусь ни с чем?
Меня провели в кабинет и предложили сесть. Я едва смогла опуститься на краешек кресла, стараясь, чтобы трясущиеся колени не выдали мой ужас. Взяла себя в руки? Нет. Руки лежали на коленях и дрожали.
Декан, Аркадий Львович Грошев, сидел за огромным столом.
Он был немолод, волосы отступали ото лба, а на носу сидели большие очки в чёрной оправе.
Но всё это перечёркивалось его одеждой. На нём была ярко-оранжевая рубашка и широкий галстук ядовито-зелёного цвета в крупный горох.
Это было так неожиданно, так выбивалось из строгой картинки института, что на секунду я отвлеклась от своего страха. Просто уставилась на этот галстук.
— Здравствуйте, — сказала я, и голос прозвучал чужим.
— Здравствуйте, здравствуйте, Свята Евгеньевна, — ответил он, не поднимая глаз от своего ноутбука. Я узнала модель, последний MacBook.
Внутри всё замерло. Сейчас. Сейчас он скажет.
Но он не сказал. Он задумчиво хмыкнул, провёл пальцем по тачпаду, и на его лице появилось что-то вроде изумления.
— Потрясающие результаты, Свята Евгеньевна, — произнёс он наконец, глядя на экран. — Потрясающие.
Он замолчал, снял очки, протёр их краем своей нелепой рубашки и снова надел, уже глядя прямо на меня. Его взгляд стал острым, изучающим.
Он понизил голос, и в нём зазвучали странные, непривычные для слуха ноты — не начальственные, а почти… заговорщицкие.
— Честно говоря, таких результатов, — он сделал паузу, — на моей памяти лет двадцать не было. Если вообще были.
Он замолчал снова. Не отворачивался, не смотрел в бумаги. Он просто смотрел на меня. Молча. Как будто ждал, что я сейчас сделаю что-то необычное. Распущу рыжую косу? Заговорю на латыни? Исчезну?
Я сидела, застыв, не в силах пошевельнуться или вымолвить слово. На моём лице, я знала, читалось только одно — животный страх. Страх, что за этой похвалой последует «но». Что щас он улыбнётся и произнесёт приговор.
Он всё смотрел. А я ждала удара.
Атмосфера в кабинете сгустилась, стала почти конспирологической.
— Вы нам очень нужны, Свята Евгеньевна, — вдруг произнёс он, понизив голос до шёпота. Слова прозвучали так, будто он посвящал меня в государственную тайну. — Вы даже не представляете, как сильно.
Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Это было не то, чего я ожидала. Совсем не то.
— Нужна? — выдохнула я, не в силах скрыть полное непонимание.
Он кивнул, серьёзный и сосредоточенный.
— Да. Именно. Нужны. Видите ли, — он откашлялся и развёл руками, указывая на стены, за которыми кипела жизнь института. — Место, конечно, престижное. Учат детей… очень влиятельных людей. Будущих хозяев жизни. Но среди них, — он сделал многозначительную паузу, — катастрофически не хватает просто… нормальных студентов. Точнее, ответственных. Способных навести элементарный порядок.
Он наклонился вперёд, и его яркий галстук словно вспыхнул.
— Нам нужен человек, который возьмёт на себя роль старосты. Не для галочки. Для реального контроля. Кто сможет следить, управлять, приводить в чувство. Кому можно доверить… координацию этого молодого, но очень своевольного коллектива. У всех остальных руки не доходят, или просто… лень и нет интереса. А здесь нужна твёрдая рука. И ядрёный ум.
Я слушала, и чувство облегчения, что меня не выгоняют, медленно тонуло в новой, ледяной волне разочарования. Староста? Я приехала сюда, чтобы выжить, выучиться и заработать, а не быть нянькой для сброда мажоров. Я не планировала высовываться, а меня сразу назначают надсмотрщиком над теми, от кого я хотела бы держаться подальше.
Конечно. Мои знания, мой результат — это ведь не просто так. Этот грант. За всё нужно платить. Просто я думала, платой будет тяжёлая учёба. А оказалось — вот этим. Ответственностью за тех, кто наверняка презирает таких, как я, с первого взгляда.
Я не была в восторге. Восторга не было и близко. Была горечь и чёткое понимание: отказаться — значит показать слабость. А слабых здесь, в этом новом мире, наверняка съедают первыми.
Я вышла из кабинета декана. День только начался, а я чувствовала себя выжатой. В голове, вместо чёткого плана на первый учебный день, бушевала каша из обрывков: «староста», «контроль», «грязь на штанах», «холодные глаза того психа», «потрясающие результаты».
Сделать шаг по этому сияющему, чужому коридору было физически тяжело. Я потянула глубже капюшон куртки, хотя было и так душно, и просто стояла, пытаясь перевести дух.