– Успокоились! – вмешивается Олег Владимирович, растаскивая толпу. – Ну, вот чё ты творишь, Савицкий?! Бл... – съедает он мат и помогает Ваньке встать. Я осознаю, что все пялятся на меня. Якобы всё это из-за меня произошло. Но я вообще не при делах. Я даже не поняла, как так вышло.
Видимо, подножку мне подставил Ванька... Дурдом. А может и ту записку тогда передал он за эту Катю? Она же всегда ему нравилась… Стервятники быстро объдиняются…
– Иди давай живо к завучу! Предупреждали меня о тебе...
Смотрю на то, как Тимур психованно покидает зал, пытаюсь понять, что всё это значит... О чём предупреждали и зачем он заступился за меня, да ещё и так грубо... Ванька чуть запрокидывает голову, пока учитель пытается остановить его носовое кровотечение. И я подбегаю к нему.
– Чего ты молчишь?! Это же ты виноват! Почему не скажешь?!
– О чём она, Ушаков?!
– Ни о чём, – дёргается он, а я злюсь на него. Не хочу сдавать, потому что не стукачка, но не хочу, чтобы Тимуру попало из-за недосказанностей.
– Или ты скажешь, или я сама!
– Да заткнись ты уже, Носова! – бурчит он на меня. – Я подножку ей поставил... – обращается к тренеру.
– Ясно всё. А этот чё? Честь твою защищал? – спрашивает с укором, а мне так стыдно, что я вся пунцовой становлюсь, но... Не могу смолчать.
– Он хотя бы что-то сделал, – с пренебрежением бросаю я перед тем, как вылететь из спортзала без спроса следом за Савицким...
Глава 9.
Тимур Савицкий
Влетаю в мужскую уборную и меня всего шкивает из стороны в сторону, как корабль на волнах. Я весь как на шарнирах сейчас. Кое-как остановился. И то, как вспомню чё эта гнида сделала, хочу вернуться обратно и снова ему втащить... Я же всегда вспыльчивый, даже чересчур. И с этим бывают проблемы… Как говорят родители и психолог, к которому меня таскали, у меня повышенное чувство справедливости и желание доказать всем, что карма существует.
Врубаю кран ледяной воды и смываю кровь со сбитых костяшек, как вдруг следом за мной в совершенно потерянном и испуганном состоянии залетает она. Тяжело дышит и смотрит так, словно оббегала не один десяток туалетов, чтобы меня найти.
– Тимур...
Встречаемся с ней взглядами в зеркале над раковиной. Не знаю, что она сейчас испытывает, но я чувствую, как кафельный пол под кроссами горит. Кажется, она видит, в каком я сейчас состоянии. И всё равно делает шаг вперёд, бросая взгляд на мои окровавленные руки.
– Зачем ты... Давай помогу, – огибает меня и встаёт сбоку, переняв мои ладони. Видит всё это, но даже не морщится... В медицинский же собирается идти, точно. Хмурюсь, пока она промывает мне раны.
– Ты выбросила ту бумажку с угрозами?
– Конечно... Сразу же. А что?
– Ничего...
Конечно, я всё примерно сопоставил. Кто и что в классе делает... По каким причинам.
– Зачем за мной побежала? – спрашиваю, когда она выключает кран и тянется за салфетками. Аккуратно промачивает и молчит.
– Тебе надо будет обработать... Потому что слишком глубоко. И забинто...вать – поднимает она взгляд и замолкает. Потому что я смотрю на её губы. И, думаю, взгляд у меня сейчас далеко не обычный. Ибо я поплыл. В щепки меня разносит один только вид её невинного милого лица.
– Тимур... Ты что...
Подаюсь вперёд, а она дёргается в моих руках. Практически силой прибиваю её к месту. Удерживаю, пока она отчаянно сопротивляется. Видать, это какие-то внутренние установки. Ей априори надо со мной бодаться и воевать. С первого раза у нас как у людей не будет.
Смотрю на её метания и злость, отражающуюся в голубых. И искрит. Настолько, что удержать свои руки, ровно, как и сопутствующие реакции, уже не могу. Несмотря на брыкания и скулеж жму её задницей к раковине. А сам нацеливаюсь на полураскрытые чуть покрасневшие от нашей схватки губы. Толкаюсь внутрь, прекрасно понимая, что она и не целовалась-то ни разу. Видно же по ней. Сжимаю тонкие запястья, вторую руку нацелено и борзо пускаю в волосы, пачкаю кровью золотые локоны и рукава её белоснежной олимпийки. Только через минуту вошканий и сопротивлений, она мне сдаётся. И я, наконец, чувствую, что целую по-настоящему. Глубоко, с языком. Настолько, насколько она запускает. И то чувствую, как пришибло дрожью маленькое тело. Из рук её не выпускаю, зафиксировав перед собой стальными оковами, хоть и понимаю, что она уже задыхается, а ещё слышу какие-то отдалённые шаги. Но расслабиться теперь не способен. Будто все позиции сразу растеряю. Понимаю, что от вкуса её губ меня таращит посильнее, чем с алкоголя. Да и тот я ненавижу. Пью только когда мечтаю забыться. Но должен признать, что выхлёстывает с неё сильнее... В перерыве между нашими трепыханиями приоткрываю глаза и наблюдаю за тем, как её ресницы дрожат. Сам же губами задеваю румяные щёки. Съедаю сантиметры и жадно вкушаю кожу ниже. Дёргаю за замок олимпийки. Оказываюсь внутри, где сокровенное хрупкое тело жмётся от меня всеми доступными способами. Чуть касаюсь поясницы... Скольжу ладонями выше, в область рёбер, не успеваю среагировать, как она со всей дури бьёт меня в грудь и спрыгивает, таращась на то, как я отшатнулся. Тяжело дышит, стирая с губ вкус меня. Чтобы активнее показать, как ей противно и как она разочаровалась во мне. Держится за грудь, потому что не может справиться с дыханием, и поспешно застёгивает молнию олимпийки обратно.