Мне вновь стало стыдно за то, что я намеревалась обмануть этих смертных.
Но у меня не было другого выхода.
И я прекрасно играла свою роль.
Я села в одно из кресел, и, пока хозяйка дома хлопотала на кухне, мы немного поговорили с Яном о погоде, чешских политиках (ведь, благодаря моему идеальному чешскому, он считал меня чешкой), немного о достижениях науки. Из его короткого рассказа о себе, я узнала, что он и его супруга – бывшие учителя математики, на пенсии, что они живут в этом доме уже сорок лет, и что раньше этот район считался неблагополучным, именно поэтому им удалось купить здесь дом еще в молодом возрасте.
Вскоре, в гостиную вернулась Элиза, с красивым чайным сервизом на начищенном серебряном подносе. И с большой плетеной корзиной с домашним печеньем. Какая прелесть.
– Это особый сервиз, который мы используем только для особых гостей! – Элиза поставила поднос на кофейный столик и стала разливать ароматный чай янтарного цвета в чашки.
Значит, я была для них особой гостьей. Бедные смертные – даже какая-то самозванка, назвавшаяся подругой их дочери, была для них желанной гостьей!
Эти старики были так искренни, так приветливы и добры ко мне, что моя симпатия к ним возрастала с каждой минутой. Помимо моей воли, потому что я никогда не чувствовала особой симпатии к смертным. Ну, разве что к мистеру Аттику.
– Как насчет сахара и молока? – обратилась ко мне Элиза. – Прости, я так и не спросила твое имя, моя дорогая.
Я охотно позволяла ей такое панибратство: старые люди, что с них взять. Тем более, они считали, что меня подругой Вайпер.
– Меня зовут Мелиса, – улыбнулась я. – Мелиса Гунчикова. Немного молока, но без сахара, пожалуйста.
Естественно, я солгала – у меня не было желания, чтобы кто-то узнал о моем визите.
К тому же это был мой первый и последний визит в этот дом, и я уже наврала с три короба. Одна маленькая лишняя ложь никак не помешает.
– Мы так рады, что ты зашла к нам, Мелиса, – теплым тоном сказала Элиза, протягивая мне чашку. – Меня зовут Элиза, а это – Ян.
– Я уже представил нас ей, – с легким смехом сказал ей ее супруг и тут же закашлял.
Это был не просто кашель. Нет – это был предвестник тяжелой болезни легких.
Яну осталось недолго наслаждаться компанией своей жены. Это было ясно как день.
«Бедолага! И как, должно быть, ужасно быть Элизой: потерять сначала молодую дочь, затем – мужа, с которым она прожила сорок лет!» – участливо подумала я, чувствуя к старикам искреннюю симпатию.
Но такова судьба смертных – умереть в один прекрасный день. У них нет иммунитета против старости, болезней и просто-напросто «смертности».
Элиза тут же подскочила к своему супругу и стала бить кулаком по его спине.
– Ради Бога, Элиза! Ты мне всю спину отобьешь! – хрипло смеясь, воскликнул Ян.
– Зато помогает каждый раз! – строго заявила ему жена. – Ну, что? Полегчало?
– Полегчало, – послушно ответил ей Ян.
«Как печально. Печально любить кого-то, прожить с ним всю жизнь и вдруг потерять. Как будто его никогда не существовало. Остаться наедине с собой и своими все еще теплыми, несмолкаемыми чувствами к тому, кто исчез, растворился, сгнил в земле» – почему-то пронеслось в моей голове.
Это был первый раз, когда я задумывалась о том, как живут смертные. Что они чувствуют, и как Судьба жестока к ним. Мне-то раньше казалось, что моя жизнь была мукой, что Судьба ненавидит меня и поэтому дала мне эту всепоглощающую любовь к Брэндону. Но я ошибалась. Судьба любит меня. А что, если бы она поступила со мной, как с Барни? Бедный Барни – он полюбил смертную, и она исчезла. Как я рада. Рада, что я не оказалась на его месте! Это было бы настоящей агонией, нескончаемой пыткой – прожить все столетия без того, кому отдано твое сердце! Несчастные смертные. Мне жаль их. Это их ненавидит Судьба – меня же она любит.
Наша беседа продолжалась больше часа, за которые мне пришлось выпить две чашки чая и съесть целых три печенья: я не могла отказать хозяевам дома в этом для них наслаждении – накормить и напоить гостью. Я в первый раз попробовала пищу людей, и она показалась мне просто отвратительной. Но моя фантазия работала на отлично, и я рассказала родителям Вайпер о ней. Много разнообразной милой лжи. Например, о том, как она помогала мне с математикой на первом курсе. Или о том, как мы первый раз встретили президента Чехии, прямо на улице, но, увы, не сделали ни одной фотографии. Сладкая для родительских ушей ложь лилась из меня плавным ручейком, и лица Владиновичей сияли от счастья. От них же я знала о том, что Вайпер умерла в возрасте двадцати трех лет. Это была ужасная авиакатастрофа. Со всего огромного самолета выжил лишь один человек – парень Вайпер. Он долгое время лежал в больнице, но ему удалось выздороветь. Останки Вайпер были привезены в Брно и похоронены на небольшом кладбище рядом со старой католической церковью, по католическим обрядам, как пожелали родители. На похороны приехало много людей – ее однокурсники, друзья со школы и друзья детства, даже два профессора с Карлова университета. Это была ужасная потеря, неожиданный удар (здесь Элиза и Ян вновь стали украдкой смахивать со щек слезы, а мне было ужасно жаль их). С тех пор прошло столько лет, но рана, горечь и боль от потери единственной дочери были все еще свежи. Как будто новость о гибели дочери они получили только вчера.