– Он там…– прошелестела Доротея, – скажите, вы можете помочь?
Блез оглядывал разрушенное убранство не комнаты, нет, комнату можно ещё было бы восстановить, а убранство жизни двух неплохих, уж в этом он разбирался, людей, сын которых попал под власть страшной и беспощадной силы.
– Я постараюсь, – мягко пообещал Блез. – Когда всё началось?
Вереши переглянулись. Они боялись его испуга, боялись его реакции, побега, в конце концов! О, как давно они не говорили о своём сыне. Как давно не говорили с кем-то ещё, изводя лишь друг друга этими бесконечными разговорами и жалкими попытками понять куда и как они свернули, что оказались в этой кошмарной неразрешимой точке?
Началось, когда всё это началось? Они пытались вспомнить, знали, что это важно, спешили, путались. Но отец Блез проявлял чудеса терпеливости и уговаривал не торопиться, вспомнить всё обстоятельно и достойно, ведь это, уверял он, по-настоящему важно, чтобы их разум был чист.
И тогда зло не вплетёт в него свои сети.
Так когда всё это началось? Эден был уверен, что с одной грозовой ночи, которая прошла по их маленькому городку страшной силой, и наутро многое из уже знакомого им мира не было прежним.
– С той ночи, – утверждал Эден, – Михаил и стал другим. Он стал каким-то…замороженным, что ли.
Замороженный, и пустым. Его оболочку кто-то занял, беспощадно выпотрошив всё то, что прежде в ней было. Сострадание, сочувствие, понимание – всё растворилось, превратившись в крикливого и шипящего монстра, который стремился громить всех и всё, и которого с трудом удерживали дома родители.
Он убегал, они его ловили.
Возили в город, показывали светилам, молились, исследовали там, где никто ещё не видывал похожего и повсюду получали отстранённость и…испуг.
Их сын хотел людского мяса. Их сын говорил о крови. Их сын, их славный сын издавал нечеловеческие звуки и шипел, не узнавая своих же родителей.
Доре возражала:
– Всё началось с кошмаров.
Михаил видел их часто и много, и ещё в детстве просыпался с криком. Они даже оставляли ему на ночь лампадку, чтобы не пугать, ждали, когда заснёт и лишь тогда тушили её. Он боялся темноты, может потому что та его пугала уже тогда, а может быть, он чувствовал, что из тьмы в него войдёт что-то злое, а может быть, он просто хорошо воображал – у Доротеи не было ответа, было лишь волнение ослабевших тонких рук, в которых подрагивало совершенно неощутимое уже распятие.
Так когда же всё это началось? Они расходились во мнениях, но были едины в одном – они верят в то, что их сына ещё можно спасти, что он победит, ведь души не исчезают бесследно, они вечны! Так им рассказывали ещё в воскресной школе.
– И это верно, – одобрил Блез, – боритесь за своего сына, не допускайте даже тени уныния в свои сердца, ведь тени, обитающие во мраке, пришедшие за тьмой, ждут нашего отчаяния. Надежда – это наше первое оружие.
Они ободрились. Давно их никто не поддерживал так искренне. Нет, поначалу их поддерживали и горожане, и церковь, когда полагали, что их сын просто болен и повредился умом. Но дальше становилось яснее – это не повреждение ума, это захват души, захват тёмной тварью. И поддержка превратилась в испуг и отвращение, а ещё в едкость:
– Если дьявол пришёл за их сыном, значит, мы чего-то о них не знаем!
– С порядочными людьми такого не случается!
– Вы можете себе представить, чтобы сын наместника или мой сын, так себя вели? Скреблись в двери, выли на луну, шипели на солнечный свет?!
– Это не просто так, вот что я вам скажу!
От поддержки к подозрению, от опоры в изгнание, но и тогда Доре и Эден не отчаялись – они были друг у друга, и у них был ещё сын! Сын, нуждавшийся в них!
Но тончает любая сила, если не поддерживать её. Оттого визит отца Блеза – это провидение, настоящая надежда, тот самый свет, до которого они добрались вдвоём, волоча за собою душу их бедного сына.
– Слышали ли вы странные звуки? Чьи-то голоса? – Блез сосредоточен и собран. Он слушал вежливо и был здесь, с ними, присутствовал, и волнение отражалось в глазах его, волнение, живое – такое отличное от безразличия!
Да, слышали. Кажется, Михаил говорил на два голоса. Или они уже спятили? Нет, было, точно было!
– А птицы или змеи в жилище попадали? Вы не подумайте, я понимаю, что вопрос странный…
Что вы, что вы! Какой может быть странный вопрос в таких обстоятельствах? Тогда, когда дом перевёрнут, жизни разломаны, а наверху тихий скрежет и что-то вроде шёпота, но такого, что скользит по стенам и полу, невидимого, невесомого шёпота, в котором больше власти, чем в любом крике?