Да, попала змея…наверное, приползла из леса.
– Боюсь, что нет, – отец Блез покачал головой, но распространяться не стал.
Эден не выдержал первым. Он оглянулся на Доротею, ту самую, родную и милую, которая в его глазах едва ли изменилась за все годы их брака, и спросил напрямую:
– Вы можете помочь нам? Вы можете вернуть нам нашего мальчика?
Блез вздохнул. Он знал, что ответ тут возможен только один, но хотел как-то поддержать этих людей, и потому сразу напомнил:
– Для него это был долгий путь, тяжёлый, и пережить подобное…нет, на это не каждый способен. Вам придётся понять это, пусть не сразу, но будет легче. А я со своей стороны постараюсь сделать всё, чтобы ваш сын обрёл мир и свет.
Они поверили! Не могли не поверить. Он был воплощением их надежды, спасением их сына! Как они смели сомневаться? Ушедшие в свою тревогу, Доротея и Эден могли толковать слова своего священного гостя только в одну сторону, и никакого иного толкования их души даже бы не допустили, ведь всё очевидно: он пришёл помочь, он так сказал!
Откуда пришёл, как узнал, откуда дошли до Церкви слухи, и почему такая мягкая уверенность в его движениях и словах? Их гость не рванулся к дверям, чтобы проверить их сына, о котором так явно с презрением и ужасом вынесли вердикт:
– Одержим!
Нет! Он не поднялся к нему. И не достал распятие. И не извлёк молитвенника. И даже не спросил, где ещё в этом доме кресты и не спросил – веруют ли они в Бога?
Может быть, люди в ином состоянии что-то бы нашли в этом, усомнились, но есть категория людей, которым повезло остаться светлыми и чистыми, повезло остаться с верой в людей, и эти люди не умеют переносить тёмные мысли на других людей, и каждый раз остаётся им удивляться тому, что открывается, разворачивая змеиные злые кольца…
Они покидали дом с радостью, уверенные, что отец Блез знает, что делает.
– Подождите на крыльце, – уговаривал он, – тут спокойнее. Скоро всё наладится, стихнет. Молитесь, если умеете. Если не умеете – всё равно молитесь, важны не слова, а намерение.
И Доротея с Эденом уверовали! Они не знали, что своего сына им больше не увидеть живым и прежним. Покой, мир и свет для него в глазах его родителей были очевидным исцелением, а в глазах их гостя…впрочем, он и правда не желал для этих людей зла.
***
– Agnoscerem non invitus! Vade! – заголосил одержимый, когда клеть его комнаты, служившая ему последним, и, откровенно говоря, хлипким убежищем, дрогнула, впуская гостя. – Vade! Va…тьфу ты!
Нечеловеческий голос опасно и мерзко сменился на людской, раздражённый. Одержимый сполз с потолка, на котором усердно висел, явно в ущерб людскому телу, но, конечно, не своей настоящей форме.
– Я, – согласился Блез, – не ждал?
– Не узнал, – признал одержимый и прищурился, красновато-безумные глаза его радостно вспыхнули, – чегой-то ты напялил, а? вот потеха, вот…
– Закрой рот! – гаркнул Блез, и в его глазах полыхнуло жёлтым демоническим светом, на миг обнажая истинную сущность.
– Кому скажешь – не поверят, – бормотнул одержимый, отползая от демона. – Вэлдис…ну неужели ты ради меня в это влез? Неужели ты так…
– Закрой рот, – повторил Вэлдис, известный в Подземном Царстве исключительно этим именем, а в миру принявший образ священника Блеза, когда-то, откровенно говоря, им замученного. Впрочем, он даже не помнил во имя чего. Да и было ли это «во имя»? – Тебя ещё спросят.
– Да что я, что я…– изгибая людское тело, которое было всего лишь жалким сосудом, не более, забормотал демон, уже застигнутый врасплох, – поразвлечься не дают. Понаставили, понимаешь, всякого бюрократического барьера, а я, может, по людям соскучился!
– Полез к ним, терзал и мучил, – поправил Вэлдис. Сейчас его не принял за священника даже самый оптимистичный человек. Да, одежда ещё оставалась, но изменилось, заостряясь, лицо, и удлинились, покрываясь длинными когтями, руки, и сам он стал заметно выше и легко возвысился на старательно забивающимся в угол человечком-Михаилом, чьё тело билось, захваченное какой-то мелкой, рядовой, шкодной дрянью.
А ведь на борьбу с этой дрянью Вэлдис и отдавал свою вечность! Сколько ловил он этих безумных мелких демонов, выдававших себя за призраков, одержимых, людей-теней, тульп, и домовых! Скольких жёг, скольких обезглавливал! А они плодились во мраке, и когда кишели в нём, родном и липком от силы тьмы и бюрократии, всё было в порядке. Но всегда кто-то прорывался и проказил, отравлял репутацию тьмы, и Самого!
И тогда появлялся Вэлдис. Беспощадный, имевший множество ликов охотник. Охотник без славы – слишком мелко по сравнению с другими. Охотник без отставки – слишком много от него зависело, ведь тьме и тёмным силам тоже нужен покой, и покой – это прежде всего, репутация. А какая тут репутация, если мелкие шкодные твари от твоего имени людей захватывают, да пугают?