— Будьте осторожны, Генрих, — насмешливо бросил он с порога. — И внимательнее выбирайте тех, кого защищаете. Гниль разлагает быстро, и ее нужно вырезать.
Дверь за ним захлопнулась с большей силой, чем требовалось.
Я подождал, пока его шаги стихнут, прежде чем повернуться к Катарине. Она побледнела, ее руки, вцепившиеся в край стола, дрожали.
— Он подозревает, — прошептала она. — Он знает…
— Ничего он не знает. — Я взял ее лицо в ладони, направляя ее взгляд на себя. — Он ничтожный человечек, хватающийся за соломинку в попытках придать себе значимости. Ты в безопасности. Ты меня понимаешь? Я не позволю им прикоснуться к тебе.
— Ты не можешь этого обещать. В этом месте никто не может такого обещать…
— Я могу, и я обещаю. — Я поцеловал ее в лоб. Я сделаю все — что угодно, — чтобы сдержать это обещание. — Тебе нечего бояться. Пока я здесь. — Мне следовало сказать ей это давным-давно, но я был трусом, прячущимся за долгом и приличиями. Тени стерли все это.
Она вглядывалась в мое лицо, ища что-то. Что бы она ни нашла, это, похоже, удовлетворило ее, потому что напряжение немного отпустило ее плечи.
— Я доверяю тебе, — наконец произнесла она.
— Хорошо. — Я заправил прядь волос ей за ухо, позволив пальцам задержаться на ее щеке. Потребность защищать ее была всепоглощающей, единственной целью, в которой я нуждался. — Итак. На чем мы остановились?
— Евангелие от Иоанна, — ответила она, но теперь уже улыбалась. Слабо и неуверенно, но это все же была улыбка.
— Ах, да. Нет больше той любви. — Я привлек ее к себе, прижав ее голову к своей груди под подбородком. — Хотя, думаю, мы можем согласиться, что Иоанн ничего не знал о подобных вещах.
Она прижалась ближе, быстрое биение ее сердца колотилось о мою грудь. Столько доверия в этом жесте. Столько веры в то, что я уберегу ее.
И я уберегу.
Фёрнер мог подозревать сколько угодно. Пусть. Пусть все они подозревают. Я уже решил — решил задолго до Вальпургиевой ночи, — что сделаю все возможное, чтобы защитить ее.
Я крепче обнял ее и вдохнул аромат ее волос — травы, розы и, под всем этим, древесный дым.
Моя, — снова прошептало что-то. И я защищаю то, что принадлежит мне.
День выдался самым теплым на моей памяти в Бамберге. Вечно висящий дым рассеялся с летним ветерком, и солнце пекло так, что мне стало почти невыносимо жарко в моей темной сутане.
Калитка в сад скрипнула, когда я вошел, и Катарина — возившаяся в земле — просияла, увидев меня.
Она вытерла руки о фартук и попыталась встать, но я жестом велел ей оставаться на месте. Я опустился на колени рядом с ней, сжав ее колено сквозь грубую шерстяную юбку.
— Генрих, кто-нибудь увидит, — сказала она с легким смешком.
— Разве священник не может помочь одному из своей паствы в его повседневных делах? — пробормотал я ей на ухо, наслаждаясь тем, как она вздрогнула, когда мои губы едва коснулись ее. — К тому же, не я один стал таким смелым.
Рядом с ней на земле лежал ее блокнот, тот самый, который, как я знал, был заполнен знаниями о травах, доставшимися от матери. Она проследила за моим взглядом и быстро схватила книжицу, пряча ее в карман фартука.
— Из-за этой теплой погоды пчелы и травы ведут себя странно. Я просто делала кое-какие записи.
— Весьма по-ученому. Должно быть, у тебя отличный учитель.
Она приложила палец к губам, словно глубоко задумавшись.
— Да, хотя он легко отвлекается. Подозреваю, он приходит на наши уроки по причинам, отличным от моего научного совершенствования.
— Клевета. Я Божий человек. Мои интересы носят исключительно академический характер.
Оона сорвала с земли веточку розмарина и заложила ее мне за ухо с преувеличенной серьезностью.
— Для памяти, святой отец. Чтобы вы помнили, как лгать более убедительно.
А затем ее невозмутимый фасад треснул, и она рассмеялась — ярко и открыто. Возможно, это было самое прекрасное, что я когда-либо слышал. Этот звук осел глубоко в моей груди, и я бы сразился с самим Голиафом, лишь бы удержать его.
Ты мог бы, — прошептало что-то из темных уголков моего разума. Ты мог бы удержать ее навсегда. Я могу дать тебе это.
Я напрягся, и тепло дня, казалось, померкло. В последнее время этот голос появлялся все чаще, и отличать его от собственного становилось все труднее.
Ей бы никогда не пришлось бояться костра. Ты мог бы защитить ее от всего этого.