Предупреждение.
— Что? Что надвигается? — Осталась лишь одна пчела. Она потанцевала на тыльной стороне моей ладони, прежде чем улететь в сторону лазарета.
Мои ноги пришли в движение прежде, чем я успела перевести дух.
Воздух был настолько пропитан болезнью, что никакое количество ладана не могло этого скрыть. Смерть уже сделала свой выбор и просто ждала, когда плоть догонит то, что душа уже знала. Утренний свет пробивался сквозь высокие окна, выхватывая пылинки, дрейфующие, словно души, застрявшие между Небесами и землей. Я смотрела, как они кружатся по спирали, и, хотя в комнате не было ни дуновения ветра, все они собирались над одной-единственной кроватью, на которой лежало очень маленькое тело.
Маленький Вильгельм лежал на кровати ближе всех к окну — я сама переложила его туда два дня назад, подумав, что ему, возможно, захочется видеть небо. Теперь я гадала, не сделала ли я это для того, чтобы Бог мог видеть его яснее, мог вспомнить эту крошечную жизнь среди множества других.
Четыре дня назад его ударила лошадь. Его ребра были сломаны, дыхание стало поверхностным и влажным. Но хуже всего — что-то внутри него разорвалось, нечто такое, до чего не могла добраться ни одна молитва и что не могла исцелить ни одна трава. Его кожа приобрела желто-серую бледность внутреннего гниения, а лихорадка пылала так сильно, что я чувствовала исходящий от него жар еще до того, как моя рука коснулась его лба.
Вероятно, он умрет до заката. Мы обе это знали — сестра Маргарета и я, — хотя ни одна из нас не произносила этих слов вслух. Таково было негласное правило лазарета: надеяться до последнего вздоха, даже когда надежда была ложью. Особенно тогда.
Подоконник, казалось, пришел в движение, когда рой пчел опустился на него снаружи.
Я опустилась на табурет у его кровати и обмакнула тряпицу в миску с прохладной водой. Когда я прижала ее к его лбу, он инстинктивно повернулся к моей руке, отчаянно нуждаясь хоть в каком-то крошечном утешении. У меня перехватило горло.
Всего несколько недель назад я видела, как он смастерил меч из упавшей ветки и провел вечер, сражая невидимых драконов; его смех звонко и резко разносился в весеннем воздухе.
А теперь он лежал при смерти, его радостные дни свелись к тяжелым вдохам и стонам боли. Я провела пальцами по его пылающему лбу, и слезинка скатилась по моей щеке прежде, чем я успела ее остановить.
Он был таким маленьким под моей рукой. Таким хрупким. Кости его черепа казались под влажной тканью такими же нежными, как у новорожденного.
Почему Бог выбрал его для таких страданий? Какой грех мог совершить семилетний ребенок, чтобы заслужить этот медленный, мучительный конец? Священники сказали бы, что страдания — это дар, что они очищают душу, что боль Вильгельма готовит его к раю. Но я видела слишком много детей, умирающих в этом лазарете, чтобы продолжать в это верить. Я держала слишком много маленьких рук, пока они холодели.
Если это было Божье милосердие, я не хотела иметь с ним ничего общего.
Сестра Маргарета появилась за моим плечом, вкладывая мне в руки свежую прохладную тряпицу. Слезы наполнили ее глаза, когда она смотрела на Вильгельма, и она не пыталась их скрыть, как это делала я.
— Всегда тяжелее всего, когда они маленькие, — прошептала она.
Я не могла говорить. Если бы я открыла рот, то закричала бы, а начав, уже не была уверена, что смогу остановиться.
Она, казалось, понимала. Она всегда понимала. Ее рука на мгновение легла мне на плечо — твердая, пока я содрогалась от беззвучных рыданий, — а затем она начала петь. Я не узнала языка, но предположила, что он из ее родной провинции далеко на юге. Мелодия была мягкой и скорбной, колыбельная для умирающего, и тяжелое дыхание Вильгельма, казалось, немного успокоилось, когда ноты омыли его.
Дверь в лазарет с грохотом распахнулась.
В дверях стояла мать Вильгельма, ее лицо опухло и покрылось красными пятнами от слез, волосы дикими колтунами выбивались из-под чепца. Когда-то она была красивой женщиной, до того как смерть мужа оставила ее одну с тремя детьми и фермой, с которой она не могла справиться. Теперь она выглядела лишь оболочкой той, кем была когда-то.
— Вильгельм. — Его имя вырвалось из ее горла, сухое и пронизанное такой болью. — Вильгельм.
Она пересекла палату в три шага, оттолкнув сестру Маргарету с такой силой, что пожилая женщина пошатнулась и ударилась о стену. Я едва успела подняться с табурета, как она уже бросилась на кровать сына, сгребая его маленькое, переломанное тело в свои объятия с отчаянием, от которого у меня защемило в груди.