— Мой мальчик, мой сладкий мальчик, майн шац. Мама здесь, мама здесь…
Глаза Вильгельма приоткрылись. На мгновение что-то похожее на покой скользнуло по его лицу, когда он узнал ее. Его потрескавшиеся губы зашевелились, формируя слово, слишком тихое, чтобы его можно было расслышать.
— Не пытайся говорить, дорогой. Береги силы. С тобой все будет хорошо. Бог не заберет и тебя у меня. Он не может…
Но Бог мог. Бог забирал. Бог делал это прямо сейчас, с каждым хриплым вдохом, и никто из нас ничего не мог сделать, кроме как смотреть.
Сестра Маргарета поймала мой взгляд и кивнула в сторону двери. Никто из других больных сейчас не нуждался в нашем внимании. Я кивнула, хотя каждой клеточкой тела хотела остаться, подержать Вильгельма за другую руку, засвидетельствовать его уход, как я была свидетельницей ухода стольких других.
Я выскользнула в коридор, и не успела дверь закрыться за мной, как чья-то рука сомкнулась на моем предплечье.
— Катарина.
Голос Генриха. Но не его голос. Теперь под ним таилось что-то еще, нечто резонирующее в моих костях, как самая низкая нота соборного органа. Нечто такое, что я притворялась, будто не чувствую. Но оно становилось сильнее и больше не желало, чтобы его игнорировали.
Я обернулась и увидела его, стоящего в тенях коридора, и на мгновение — всего лишь на мгновение — что-то необъятное, ужасающее и прекрасное проступило в чертах его лица.
Затем я моргнула, и он снова стал просто Генрихом. Его темные глаза горели нетерпением, которого я никогда прежде не видела.
— Пойдем со мной, — сказал он. — Сейчас же.
— Я не могу. Маленький Вильгельм…
Его хватка на моей руке стала жестче — не болезненной, но непреклонной.
— Нам нужно кое-что обсудить. То, что не терпит отлагательств.
Я обернулась в поисках сестры Маргареты, надеясь найти предлог, но она испарилась, словно растворившись в воздухе. Будь проклята эта назойливая старуха.
Он потянул меня по коридору и завел в кладовую при монастырской библиотеке. Воздух здесь был густым и странным, тяжелым от запаха ладана и давления готовой разразиться бури, как за мгновение до удара молнии.
— Генрих, что…
— Ты видела это, не так ли? — Он отпустил мою руку и принялся мерить шагами комнату, каждое его движение было резким от возбуждения. — Сегодняшнее сожжение — это новые аресты Епископа. Все ускоряется, Катарина. Они больше даже не притворяются, что ведут расследование. Они просто указывают пальцем и выносят приговор.
— Они наконец-то перестали притворяться. — Мой голос прозвучал глухо.
— И при этом ты ничего не делаешь. — Он резко обернулся ко мне, и его глаза — Боже помоги мне, его глаза были какими-то неправильными. Зрачки расширились слишком сильно, поглотив карий цвет, пока не осталась лишь тьма. — Ты спасаешь по одной женщине за раз, пока сотни горят. Как долго ты будешь продолжать играть в эту игру?
— Это не игра, — ахнула я, опешив.
— Нет, разумеется, нет. — Воздух, казалось, сжимался с каждым его поворотом. — Я был терпелив с тобой, но у нас закончилось время. Ты прячешь свои дары, пока мясники в облачениях убивают невинных.
Я выпрямила спину.
— Я делаю все, что в моих силах. За эти последние недели я приготовила больше лекарств, чем когда-либо прежде. Я…
— Я не о твоих лекарствах. — Внезапно он оказался прямо передо мной, хотя я и не видела, чтобы он двигался. Его руки впились в мои плечи, и от него исходил жар, как при лихорадке. — Ты могла бы сделать гораздо больше. Ты могла бы спасти их всех — Вильгельма и каждую женщину, гниющую прямо сейчас в Друденхаусе. У тебя есть дар, Катарина. Я видел его в тебе с того самого момента, как мы встретились. Все, чего тебе не хватает — это воли, чтобы им воспользоваться.
— О чем ты говоришь? — Мой голос дрожал. — Какой дар? Я просто целительница. Я использую травы и…
— Ты нечто гораздо большее. — Его лицо было в нескольких дюймах от моего, и теперь я видела, что его черты меняются, мерцая между тем Генрихом, которого я знала, и чем-то со слишком большим количеством глаз, со светом, льющимся из ран, которых еще мгновение назад не было. — Ты ходила между мирами с тех пор, как была маленькой. Твои сны приносят тебе правду, а твой гнев приносит тебе силу, и ты растрачиваешь ее впустую. Растрачиваешь ее, пока кричат невинные.
Мои глаза расширились. Откуда он мог знать?