Я молилась об этом. Я молилась об этом. Бог ответил мне, и вот что он дал.
Теперь они тащили ее к двери. Ее ноги скребли по полу, пытаясь найти опору, и один из ее сапог слетел. Он так и остался лежать там, брошенный. Такая малость, такая глупость — обратить на это внимание, но я не могла отвести взгляд от этого сапога, от того, как ее босая нога волочилась по полу.
Она не смотрела на шкаф.
Даже когда они выкручивали ей руки, даже когда еще один удар обрушился на ее ребра со звуком, похожим на барабанную дробь, она смотрела прямо перед собой. Она оберегала меня, держала свое обещание даже тогда, когда я изо всех сил пыталась сдержать свое.
На пороге она уперлась ногами.
— Подождите. — Ее голос был твердым. Как ее голос мог быть таким твердым, когда мой сорвался бы в крик? — Пожалуйста, одно мгновение.
Шергены замерли, не знаю почему. Возможно, даже у них остались какие-то крохи человечности — или же они просто хотели посмотреть, что она сделает.
Моя мать обернулась. Не к шкафу — ни в коем случае не к шкафу, — а к окну, к свету позднего вечера, золотом падающему на ее сушащиеся травы.
— Не позволяй ненависти пустить корни, — сказала она. Ее голос звучал светло, несмотря на кровь, стекающую по подбородку. — Помогай тем, кто не может помочь себе сам. Держись в тени. Выживи. — На последнем слове ее голос дрогнул, едва заметно, трещина в камне ее самообладания. — И будь доброй.
Затем они вытащили ее за дверь, и она исчезла.
Я осталась в шкафу.
Я оставалась там, пока солнечный свет скользил по полу, пока кровь на столе засыхала до цвета ржавчины, пока сапог моей матери лежал брошенный, словно труп. Я оставалась там, когда мои ноги свело судорогой, а мочевой пузырь опорожнился снова, когда запах моей собственной мочи смешался с ароматом лаванды и руты так, что я не могла избавиться от этой вони в носу.
Я оставалась там и не издала ни звука, потому что обещала.
Но внутри, где никто не мог услышать, я кричала.
Я молилась об этом. Я просила Бога заставить ее остаться, и он ответил. Это моя вина. Это моя вина. Это моя вина.
Вина обвила мое сердце, словно плющ, ползущий по каменной колонне, — но под ней было нечто горячее, темное и извивающееся. Нечто, что хотело не выжить, а гореть.
Жужжание заполнило мои уши, поначалу тихое, как единственная пчела, бьющаяся в стекло. Затем громче. Тысячи крыльев бились внутри моего черепа, заглушая мысли, заглушая горе, оставляя лишь раскаленное добела ядро ярости, которую меня учили никогда не испытывать.
Не позволяй ненависти пустить корни, сказала моя мать.
Но было слишком поздно. Корни уже были там, зарываясь глубоко, напиваясь из колодца моей ярости.
Жужжание нарастало до крещендо, пока у меня не заныли зубы, пока зрение не затуманилось и не заискрило по краям. Я зажала уши руками, но это ничего не изменило — звук был внутри меня, он был мной, роем, обретшим плоть.
Пучок сушеного розмарина, висевший ближе всех к окну, вспыхнул.
Я наблюдала за этим сквозь щели: травы скручивались и чернели, пока огонь перекидывался на бережно собранные мамины запасы. Дым добрался до моих ноздрей, заставляя задыхаться, но я по-прежнему не могла пошевелиться. Жужжание все так же держало меня в оцепенении, пока пламя поднималось все выше, охватывая деревянные балки, несясь по соломенному потолку.
Да, прошептало что-то сквозь гул. Да. Пусть горит. Пусть сгорит все дотла.
Жар прорвал мой паралич. Я вырвалась из шкафа, хватая ртом воздух, кашляя; слезы текли из глаз, пока дым заполнял маленький дом, бывший всем моим миром. Огонь теперь был повсюду.
Я побежала.
Дверь все еще болталась открытой с тех пор, как через нее выволокли мою мать. Я споткнулась о порог, мои босые ноги зашлепали по булыжникам, и я не оглядывалась. Позади себя я услышала, как рухнула крыша. Искры взмыли в темнеющее небо, и где-то закричала женщина — возможно, соседка, испугавшаяся, что разрушение пойдет дальше.
Лес расступился передо мной, мрачный, но гостеприимный, и я нырнула в темноту между деревьями.
Я бежала, пока легкие не запылали, а ноги не подкосились, пока не рухнула среди корней древнего дуба, не в силах больше сделать ни шагу. Жужжание стихло до низкого гула, теперь почти успокаивающего, как колыбельная. Я уткнулась лицом в мох и зарыдала — сильными, надрывными всхлипами, сотрясавшими все мое тело.
Тише.
Голос доносился отовсюду и ниоткуда. Это был не мамин голос, но в нем таилась та же нежность, то же тепло. Он окутал меня, словно невидимые руки.