— Что это значит? — прохрипела я; горло пересохло от жажды. Они продолжили кружить, а затем разом замерли, быстро маша крылышками.
В коридоре послышались крики. Затем шаги, и за решеткой камеры появились три темные фигуры. Мне казалось, что грудная клетка вот-вот проломится от того, как бешено колотилось сердце, но один из них шагнул вперед, и я узнала это тело, эту походку.
— Катарина Мюллер, я пришел выслушать твою последнюю исповедь.
Генрих.
Я ничего не ответила, пока один из стражников поднимал связку ключей. Металл заскрежетал, когда он повернул замок, и громкий лязг эхом отразился от каменных стен.
Генрих вошел внутрь, и свет факела изогнулся вокруг него. Не сильно, едва заметно. Но я заметила.
Дверь камеры захлопнулась за ним и снова со стоном лязгнула, когда стражник запер ее.
— Десять минут, святой отец, — усмехнулся стражник, ударив связкой ключей по железным прутьям, после чего они с напарником удалились.
Генрих смотрел им вслед. Когда их шаги стихли, единственным звуком осталось мое дыхание, словно он обратился в камень.
Дверь в конце коридора с грохотом закрылась, и тогда он упал передо мной на колени.
— Катарина, моя Катарина. Ты в порядке?
Его движение было таким внезапным, что, когда он потянулся к моему лицу, я отшатнулась, ударившись затылком о стену так, что перед глазами заплясали искры.
Он тут же отдернул руку, но его глаза продолжали блуждать по мне.
— Они причинили тебе боль.
У меня вырвался сухой смешок; я закрыла глаза, отдаваясь боли.
— Не так сильно, как причинят в скором времени.
— Если бы этот проклятый глупец только позволил мне…
Я резко распахнула глаза.
— Генрих?
Он издал низкий рык.
— Он едва не разорвал нас на части, сражаясь со мной, пытаясь добраться до тебя. Кажется, ты не единственная, кто сомневается в моей преданности тебе.
Мой Генрих, все еще там, все еще борется. Я видела его. Это было не просто желанием моего разбитого сердца.
— Ты говорил, что вас невозможно разделить?
— Нет. — Его глаза потемнели. — Я сказал, что он этого не переживет, а не то, что мы не сможем. Но, похоже, для него это не имело никакого значения, когда он увидел тебя в опасности.
Я не могла прочесть выражение его лица. Оно казалось почти…
— Ты ничего не сделал, когда меня тащили прочь.
— Я ничего не мог сделать. — Я не ошиблась; теперь это было написано на его лице, ясно как день. Сожаление. — Ты отвергла мою силу, Катарина. Ты велела мне не прикасаться к тебе. Я уважил этот выбор, даже когда он стоил тебе всего.
— Ты уважил мой выбор, — повторила я бесцветным голосом. — Пока они волокли меня по улицам. Пока бросали в эту камеру и рассказывали, что сделают со мной утром.
— Да.
— И ты бы сделал это снова.
— Если бы ты об этом попросила? Да. — Никаких колебаний. Никакого стыда.
Мне хотелось ударить его. Хотелось разодрать когтями это спокойное, прекрасное лицо, пока сквозь него не проступит что-то настоящее.
— Тогда какой от тебя толк?
Он вздрогнул.
— Я знаю, что ты обо мне думаешь. Что я — та тварь, которая украла его у тебя. Но я не забирал его, Катарина. Он сам впустил меня. Каждую ночь он молился о силе, чтобы защитить тебя, и о силе, чтобы заявить права на то, чего он желал… что любил больше всего на свете. Я ответил.
Он издал раздраженный звук, и это было на удивление… по-человечески.
— Вы оба! Я ответил на ваши безмолвные молитвы! Больше всего на свете я хочу дать вам это. Разве ты не видишь? Я сделаю все, о чем ты попросишь. Все, что угодно!
— Тогда дай мне то, чего я хочу больше всего. Верни мне моего Генриха.
Он запнулся, те мягкие уголки его глаз, которые я так любила, стали резче. Затем, с тяжелым выдохом, вся эта резкость испарилась, дьявол, скрывавшийся за его взглядом, исчез.
— Неужели ты думаешь, что я не был здесь все это время, Катарина?
Мои руки метнулись к его лицу. Я крепко держала его, вглядываясь глубоко в его глаза, словно могла заглянуть в саму его душу через эти темные окна.
— Мой Генрих?
— Всегда твой, Катарина.
Его рука скользнула вверх по моему позвоночнику и сжала шею, притягивая меня еще ближе, пока наши губы не встретились. Это был нежный поцелуй, совсем как наш первый поцелуй в лесу. Каким далеким это казалось теперь. Все растворилось, кроме него — весь страх и гнев. Остались только он и я, и так и должно было быть.
Я отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Его глаза были ясными, полностью принадлежали ему, и от этого зрелища что-то внутри моей груди разорвалось.