Мой.
Мои руки скользнули по его груди, обнажая для меня его плоть. Я поняла, что никогда не видела его — что он видел самые сокровенные части меня, а я так мало знала о нем. Мои пальцы очертили глубокие шрамы на его плечах, старые и новые следы от плети, спускаясь по ним далеко вниз по его спине.
— Теперь ты сомневаешься в моей преданности тебе, моя Катарина?
— Генрих, зачем ты…
Он перехватил мое запястье, возвращая мои пальцы к синяку на своей шее.
— Ты заявляешь права на меня сейчас, но я посвятил себя тебе давным-давно. Задолго до Вальпургиевой ночи я был твоим.
— Я никогда не хотела, чтобы ты страдал.
Его рука убрала локон с моего лица.
— Я это знаю. Но любить — значит страдать. Когда твое сердце находится в чужих руках — это опасно. Эта боль была ничем по сравнению с тем, что я чувствовал, когда противился тому, что было в моем сердце. Пожалуйста, не заставляй меня больше ждать.
Тени обвили мои бедра, его руки на моей талии подталкивали меня вперед. Я поцеловала его еще раз, нежно, потому что знала: после этого момента нежности больше не будет.
Я потянулась вниз, обхватив его через ткань бриджей, пока у него не вырвался тихий скулеж — отчаянный звук, разбившийся о мою кожу.
— Катарина, пожалуйста…
Я развязала шнуровку, высвобождая его член, и тени сомкнулись плотнее, пока я это делала. Головка блестела — подношение, от которого у меня пересохло во рту. Но мы уже прошли этап игр, и я приподнялась на коленях. Он направлял меня, пока мы не замерли на самом краю величайшего греха, оба неподвижные.
Его руки дрожали, прижимаясь ко мне. Я схватила его за подбородок, приподняв его так, чтобы любоваться каждой черточкой его лица.
— Ты боишься, Генрих? — спросила я, слегка скривив губы.
— До смерти. Не останавливайся.
Наши тени сошлись на мне, плотно обхватывая и давя до тех пор, пока я больше не смогла сопротивляться их весу, медленно опускаясь на него. Натяжение обожгло, и я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть.
— Прими эту боль, моя голубка. Это единственный способ стать по-настоящему свободной. — За его глазами снова заплясал огонь, но это был не огонь костров, а огонь звезд, горящий так ярко, что вся тьма была изгнана.
Я опустилась ниже, и меня пронзила острая боль. Но тени были здесь, лаская мой клитор и соски, пока я не раскрылась для него, и наши бедра наконец не соприкоснулись.
По правде говоря, это была такая малость, занявшая не больше мгновения — но сколько женщин сгорело за это? Были названы ведьмами и шлюхами, были сожжены за эту простую вещь?
— Да, я вижу твою ярость. Используй ее, моя голубка. Используй ее и возьми меня. Возьми силу, которую они так давно у тебя украли.
Я приподнялась и снова медленно опустилась. Затем снова, и снова. Он двигался вместе со мной, толкаясь вверх мне навстречу, и каждый толчок был резче предыдущего. Тени окружали меня, как во время мессы, но теперь я принимала их, пока они ласкали и поглощали меня.
Я потянула его голову назад за волосы и наблюдала, как его глаза закрываются в экстазе от этой грубости.
То восхитительное давление, которому он так хорошо меня научил, нарастало, а затем все изменилось. Тени стали плотными, поблескивая черной чешуей, когда они обвили меня. Прохладный поцелуй раздвоенного языка скользнул по моему уху.
— Назови мое имя, моя голубка. Произнеси мое настоящее имя, и все это может стать твоим. Но знай: пути назад не будет.
Когда-то я боялась проклятия, боялась его больше, чем костра. Но злом был не дьявол и не человек, а те, кто позволял власти оставаться бесконтрольной, гнить, превращаясь в эгоизм и жажду контроля. И ее величайшим союзником были не желание и тьма, а бездействие, когда у тебя была сила сделать большее.
Я вгляделась в свет в его глазах, затем наклонилась, целуя шрамы на его ключицах и плечах, прокладывая дорожку вверх по шее, пока не достигла раковины его уха, и голосом, более тихим, чем занимающийся рассвет, я прошептала его имя.
Тени взорвались.
Они хлынули в меня. Они обожгли и заполнили темным огнем каждую пустоту в моем теле и моей душе. Я не могла говорить, так как они заполнили мое горло, не могла стонать, пока они растягивали меня, пока мой мир не сузился до одного лишь ощущения его. Чешуя обвила мой живот, сжимаясь там, где он двигался глубоко внутри меня.
Мышцы этого тела бугрились, касаясь моей кожи так, как я никогда прежде не чувствовала. Темная дрожь пробежала от основания шеи до самых кончиков пальцев на ногах, заставив их сжаться. Оно обвилось вокруг моего торса, груди, бедер и сдавило — нежно, но сила и мощь, стоящие за этим, были неоспоримы. В груди жгло от попыток сделать вдох вопреки этому сжатию, даже когда оно подталкивало меня все ближе к экстазу.